— Или способом обвинить Варвару и убрать её от телеграфа.

— Вы всё ещё говорите о себе так, будто речь о другой женщине.

Марина застыла. Он произнёс это без подозрения. Почти устало. Она заставила себя повернуться.

— Потому что иногда легче рассуждать о себе со стороны.

— Настолько?

— Сегодня — да.

Дмитрий долго смотрел на неё. Потом неожиданно отвёл взгляд.

— Хорошо.

Нового допроса не последовало, как и очередной ловушки. Облегчение оказалось почти мучительным. Марина всё больше понимала: чем ближе она подпускала этого человека, тем опаснее становилась не сама его работа, а необходимость однажды объяснить, кого именно он всё это время защищал.

К вечеру они получили подтверждение по двум другим направлениям. Южные и восточные земли не скупались. Были отдельные сделки, но никакой цепочки, никакой подозрительной концентрации участков и никаких неизвестных обществ, появившихся незадолго до покупки. Север был единственным. Дмитрий разложил документы на столе телеграфной комнаты.

— Теперь соглашусь.

Марина подняла голову.

— С чем именно? Хочу запомнить редкий момент полностью.

— Они знают маршрут.

— Вот видите, иногда жизнь вознаграждает терпение.

— Ваше или моё?

— Моё, разумеется.

Телеграфист вечерней смены вышел по распоряжению Павла Елисеевича. Формально Дмитрий проводил проверку служебных журналов, и никто не задавал лишних вопросов. Марина осталась у знакомого стола. Того самого, за которым очнулась. Прошло всего два дня. Казалось, несколько месяцев. Дмитрий подошёл к карте на стене.

— Если мы раскроем покупки сейчас, до заседания комиссии, что произойдёт?

— Зависит от того, кому.

— Если информация станет публичной.

Марина задумалась.

— Афера рухнет.

— Почему?

— Потому что исчезнет главное преимущество.

Она взяла один из листов.

— Сейчас покупатели знают то, чего не знают продавцы. Поэтому Воронин считает землю бесполезной и соглашается на низкую цену. Если завтра газеты напишут, что северный маршрут практически решён, Воронин либо откажется продавать, либо потребует другую сумму.

— Те, кто уже продал, ничего не изменят.

— Возможно. Но оставшиеся участки станут очень дорогими. А без некоторых из них дорогу нельзя провести по запланированному коридору без новых переговоров.

— Например, без земли Арсеньевых.

— Именно.

Дмитрий взглянул на карту.

— Значит, им нужно заставить мать продать до объявления.

— Или изменить маршрут.

— Что значительно сложнее.

— Или убрать причину, по которой она отказывается.

Марина произнесла это и сразу поняла, что сказала. Дмитрий тоже.

— Меня, — спокойно уточнил он.

— Возможно.

— Выглядите так, будто жалеете, что произнесли.

— Жалею.

Марина отвела взгляд к журналам, возвращая себе привычную дистанцию.

— Почему?

— Потому что вам хватает опасностей без моих предположений.

— Странно слышать от человека, который вчера хотел лично ловить неизвестного на заброшенной станции.

— Я не говорила, что умею одинаково разумно относиться к своей опасности и чужой.

Фраза повисла между ними. Дмитрий не ответил сразу.

— Это уже звучит почти как забота.

— Не привыкайте.

Он улыбнулся.

— Кажется, мы слишком часто повторяем друг другу эту фразу.

— Потому что никто не слушается.

— Вот в этом мы действительно похожи.

Марина хотела возразить, но не нашла достаточно убедительного аргумента.

К девяти вечера стол превратился в поле сражения. Журналы лежали стопками. Между ними тянулись листы с числами, датами, фамилиями, названиями станций и стрелками. Дмитрий принёс сведения о земельных сделках. Марина заново перепроверяла двенадцать коммерческих телеграмм и сопоставляла время с техническими проверками. Им нужно было понять не просто содержание отдельных сообщений. Нужен был порядок. Кто узнавал информацию первым. Какая станция принимала. Куда она уходила дальше. Какие сделки происходили после этого. Телеграф за соседним столом время от времени оживал. Теперь его стук больше не казался Марине хаотичным.

Она начинала слышать в нём язык. Чужой. Ещё не полностью понятный. Но язык.

— Здесь разница в два дня, — сказала она.

Дмитрий склонился над листом.

— Между чем?

— Передачей и покупкой участка Беляева.

— А у Чернова?

— Три.

— Воронин?

Ночной телеграф молчал, и в этой тишине спор вдруг перестал казаться только рабочим.

— Два.

— Значит, поверенные действуют быстро.

— Потому что знают: окно короткое.

— Какое окно?

— Время между получением тайной информации и её официальным распространением.

Он отметил что-то карандашом.

— Вы снова говорите как человек, который занимался подобным много лет.

Марина не подняла глаз.

— Читала.

— Очень редких авторов.

— Именно.

— Я начинаю подозревать, что ваша библиотека интереснее местной.

— Значительно.

Он перевёл взгляд на неё. На мгновение Марина испугалась, что сказала слишком много. Но он спросил:

— Большая?

— Что?

— Ваша библиотека.

Вопрос ударил неожиданно. Перед глазами на секунду возникла настоящая квартира. Стеллаж у стены. Небрежно оставленная чашка возле ноутбука. Книга, которую она читала вечерами по несколько страниц и никак не могла закончить. Жизнь, которую ещё совсем недавно считала слишком однообразной. Теперь она отдала бы многое, чтобы хотя бы раз открыть дверь той квартиры.

— Была, — сказала Марина.

Дмитрий перестал писать.

— Была?

Она почувствовала ошибку.

— Я имею в виду до переезда.

— Вы не переезжали.

Тишина. Вот теперь опасно. Марина медленно подняла взгляд. Он не выглядел победителем, поймавшим подозреваемую на лжи. Скорее обеспокоенным. Это было хуже.

— Вы проверяли?

— Вы семь лет живёте у Анны Васильевны.

Семь лет. Слишком долгий срок, чтобы объяснить оговорку недавним переездом.

— Я говорила о другом месте.

— Каком?

Усталость навалилась сразу. Марина могла придумать ещё одну ложь — родительский дом, родственников, комнату до приезда, — но каждую новую выдумку потом пришлось бы помнить. Она отвернулась к журналам.

— Неважно.

— Для вас — важно.

— Дмитрий Сергеевич.

— Что?

— Не задавайте сейчас этот вопрос.

Он внимательно смотрел на неё.

— Почему?

— Потому что я не хочу вам лгать.

Ответ вырвался прежде, чем она успела его остановить. Дмитрий не шевельнулся. Марина слышала только тихий щелчок реле и шум поезда далеко за стеной.

— А правду сказать не можете, — произнёс он.

Это не было вопросом.

— Не могу.

— Из-за расследования?

— Нет.

— Из-за кого-то?

— Нет.

— Из-за меня?

Марина закрыла глаза на мгновение.

— Не задавайте следующий вопрос.

Он понял.

— Хорошо.

Она посмотрела на него с удивлением.

— И всё?

— Вы просили не спрашивать.

— Обычно вас это не останавливает.

— Обычно вы не говорите, что не хотите лгать.

Марина не знала, что ответить. Это было почти несправедливо. Когда Арсеньев давил, его можно было отталкивать. Когда ловил на оговорках — спорить. Когда скрывал факты — злиться. Но теперь он просто уважил границу, которую она поставила. И тем самым оказался ближе, чем если бы сделал ещё шаг. Она вернулась к бумагам.

— Здесь ещё один интервал, — сказала Марина.

Голос звучал чуть суше, чем хотелось. Дмитрий понял, что тема закрыта.

— Между какими датами?

Они снова занялись работой. Но прежней лёгкости уже не было.

К одиннадцати Павел Елисеевич дважды зашёл в комнату и оба раза сообщил, что нормальные люди иногда спят.

— Передайте им моё уважение, — ответила Марина во второй раз.