Надя нахмурилась.

— Что значит непосредственно?

— Чтобы ответы дала сама Ветрова, а не люди, которые её знают.

Александра почувствовала, как тот прежний холод снова появился внутри.

Громов спросил:

— Дословно?

— Перевод приблизительный. Немецкая формулировка обычная: цель представляет разведывательный интерес, предпочтителен живой захват для непосредственного допроса. Но с учётом всего, что мы знаем о Вайсе, смысл становится неприятнее.

— Мы всё ещё не знаем, что приказ его, — сказала Александра.

Савельев сложил лист.

— Нет.

— Но думаешь, что его.

— Да.

В комнате потрескивали дрова.

За стеной кто-то прошёл по коридору.

Александра вдруг отчётливо представила противоположную сцену: немецкий стол, лампа, переводчик, Вайс напротив. Без винтовки между ними. Без шестисот метров снега. Без возможности отвернуться и уйти по канаве.

Вайс задаёт вопрос.

«Где вы учились?»

Она отвечает.

Он достаёт довоенную карточку Лидии.

Следующий вопрос.

«Почему вы не помните школу?»

Следующий.

«Что произошло семнадцатого ноября?»

А потом тот вопрос, на который не существует разумного ответа.

«Кто вы?»

Александра сжала пальцы.

Громов заметил.

— Александра.

Она посмотрела на него.

Он впервые за весь разговор назвал её настоящим именем при Савельеве и Наде.

Никто не удивился.

Савельев уже давно слышал.

Надя тоже знала.

Но сейчас имя прозвучало особенно правильно.

Не Лидия.

Александра.

— Всё нормально, — сказала она.

Савельев покачал головой.

— Нет.

— Это фигура речи.

— Я понял.

Он подошёл к столу.

— Вы всё ещё воспринимаете Вайса как противника, который пытается понять вашу работу. Это было верно месяц назад. После переправы он получил доказательство, что профессиональная модель перестала давать результат. После довоенных сведений он получил другую проблему.

Александра посмотрела на него.

Савельев говорил без всякого удовольствия.

— Противник задаёт тот же вопрос, который задаю я с первого дня. Почему биография Лидии Ветровой не объясняет человека, появившегося после нападения у сторожки?

— Ты хотя бы не пытался взять меня в плен.

— Вы уже находились под охраной, когда мы познакомились.

Она не удержалась и усмехнулась.

— Вот теперь стало легче.

— Я стараюсь.

Надя села обратно.

— Значит, если они ещё раз попробуют, Александру будут брать отдельно от меня?

Савельев посмотрел на неё.

— Вероятно.

— Тогда они понимают, кто из нас стрелок.

— Да.

— По волосам.

— По волосам, винтовке, описанию, поведению. Не думайте, что противник обязан путать вас только потому, что обе носите белый халат.

Надя поджала губы.

— Можно спрятать волосы.

— Нужно.

Александра сняла шапку и заправила выбившиеся пряди глубже под подшлемник.

— Так?

Громов посмотрел.

— Лучше.

— Ужасно.

— Война переживёт.

Она натянула шапку обратно.

Савельев продолжил:

— И ещё. Не пытайтесь использовать приказ против них слишком смело. Не думайте: раз меня хотят живой, я могу показываться. Условия Крюгер назвал ясно. Если захват мешает основной задаче — убивать. Если Ветрова открывает огонь и угрожает людям — убивать. Это не защита. Это дополнительный вариант для противника.

— Поняла.

— Повторите.

Александра посмотрела с раздражением.

— Я не бессмертная.

— Это вы знаете лучше меня.

— Обычный немец будет стрелять на поражение. Люди специальной группы тоже будут, если не смогут взять. Не считать промах признаком приказа на захват. Не лезть под огонь только ради проверки.

Савельев кивнул.

— Хорошо.

Надя вдруг спросила:

— А если они всё-таки возьмут?

Громов резко посмотрел на неё.

Савельев не отвёл глаз.

— Тогда задача изменится.

— Я спрашиваю не про штаб.

Надя говорила спокойно, но Александра увидела, как девушка сжимает край рукавицы.

— Что делать нам?

Савельев ответил после короткой паузы:

— Не погибать следом.

Надя нахмурилась.

— Очень полезно.

— Именно полезно. Если одного человека взяли живым, потеря второго ничего не исправит. Сначала установить направление, численность, задачу противника и возможный пункт перевода. Потом действовать по приказу.

Александра неожиданно почувствовала злость.

Не на Савельева.

На саму мысль.

Она знала, что он прав.

Если немцы возьмут Надю, первая её собственная реакция будет совершенно противоположной. Бежать следом. Стрелять. Лезть в любой коридор. Делать ровно то, на чём Вайс уже однажды строил ловушку с Трофимовым и Пахомовым.

Надя посмотрела на неё.

Поняла без слов.

— Ты бы пошла.

— Да.

— Даже после всего.

— Да.

— Поэтому у нас есть царапины.

Александра усмехнулась.

— Не начинай.

— Я серьёзно.

Девушка достала нож и положила на стол рядом с поленом.

— Если кого-то из нас отрезали, оставляем знак, если можем. Вторая не бежит сразу следом. Сначала ищет следующий.

— Мы только час назад выучили эти знаки.

— Тем более не успели надоесть.

Громов тихо засмеялся.

Савельев посмотрел на Надю с выражением почти одобрительным.

— Правильно.

Александра взяла нож.

— Хорошо.

Надя подняла бровь.

— Что хорошо?

— Если меня тащат и я могу оставить знак — оставлю. Если тебя — ты оставишь. Тот, кто снаружи, не лезет в первый коридор, а ищет следующий.

— И не решает, что обязательно знает, куда повели.

— Да.

— И не бежит одна.

Александра посмотрела на неё.

— Не наглей.

— Это не ответ.

— Не бегу одна.

— Вот.

Громов перестал улыбаться.

— И это относится не только к плену. Потеря связи, разделение после обстрела, ранение, отход через разные маршруты. Знаки нужны именно затем, чтобы следующий человек не начинал угадывать.

Савельев поднялся.

— Хорошо. На сегодня всё.

Он дошёл до двери, потом остановился.

Александра уже знала, что сейчас будет ещё одна «маленькая деталь».

— Что?

Савельев повернулся.

— Я всё-таки отвечу на ваш вопрос, зачем Вайсу живой захват.

— Ты уже ответил.

— Нет.

Он некоторое время смотрел на неё.

— Раньше ему было достаточно спрашивать других людей, как работает Лисица. Теперь это перестало давать ответы.

Александра молчала.

Савельев продолжил:

— Он получил Келлера. Получил наблюдения. Получил пленных. Получил довоенные сведения. Всё это описывает две разные картины, а не одну. Лидия Ветрова до сторожки и человек после сторожки.

Громов выпрямился.

Надя перестала крутить нож.

Александра почувствовала, что прекрасно понимает следующую фразу и совсем не хочет её слышать.

Савельев всё равно сказал:

— Вайсу больше не нужен очередной рассказ о Лисице. Он хочет получить ответы от женщины, которая сама утверждает, что она не Лидия Ветрова.

Он замолчал, но никто не двинулся.

За окном шёл снег.

Большими тяжёлыми хлопьями он падал на освободившуюся деревню, на дорогу, по которой утром снова двинутся советские части, на леса впереди и на следы людей, ещё несколько часов назад пытавшихся загнать Александру в карьер. К утру снег закроет эти следы полностью. Останутся только карты, показания раненого немца и три маленькие царапины на куске полена возле печи — слишком простые, чтобы иметь значение для кого-нибудь ещё.

Александра посмотрела на них.

Потом на Надю.

Она ещё не знала, что совсем скоро от этих трёх царапин будет зависеть значительно больше, чем жизнь одного человека.

На второй день снегопад закончился, но легче от этого не стало. Небо очистилось ещё до рассвета, мороз сразу прихватил рыхлый снег твёрдой коркой, и теперь каждый шаг сопровождался сухим хрустом, который в зимнем лесу разносился удивительно далеко. Дорога на запад тянулась между соснами, несколько раз проваливалась в низины и снова поднималась на пологие холмы, где ветер успел слизать снег почти до промёрзшей земли. По этой дороге с утра шли люди: разведчики, сапёры, связисты, санитары, две повозки с ранеными и несколько местных жителей, вышедших из леса уже после того, как немецкий арьергард оставил посёлок. Некоторые несли узлы. Другие шли с пустыми руками, сохранив только одежду, надетую перед тем, как пришлось прятаться. Победа снова выглядела не так, как полагалось выглядеть победе. Она хромала, кашляла, пахла дымом и то и дело останавливалась возле дороги, чтобы поправить сползающую портянку или дождаться ребёнка, который больше не мог идти по глубокому снегу.