К январю снег перестал быть красивой частью войны. В ноябре он ещё умел казаться чистым, белым и даже в каком-то смысле торжественным, скрывая под собой разбитые колеи, кровь и землю, развороченную снарядами. Теперь же его было слишком много. Он лежал в лесах почти по колено, забивался в сапоги, прилипал к нижним краям маскировочных халатов, набивался в рукавицы и превращал каждый километр в отдельное маленькое сражение с собственными ногами. Дороги давно перестали быть дорогами в том смысле, к которому Александра привыкла в прежней жизни: обозы разбивали их до глинистой каши ещё перед морозами, затем всё это замерзало уродливыми буграми, а новый снег прятал колеи так старательно, будто самой природе было интересно посмотреть, сколько осей сломают на них грузовики. Советские части продолжали двигаться на запад, но победоносное слово «наступление» теперь всё чаще означало несколько часов ожидания возле очередного лесного прохода, пока сапёры вытаскивают из-под снега мины, разведчики ползают вдоль опушки, а сидящий неизвестно где немец решает, хватит ли ему одного выстрела, чтобы задержать колонну ещё на полчаса.

Немцы тоже изменились. Александра заметила это не по новым мундирам, не по оружию и не по каким-то особенным тактическим хитростям, которые можно было бы записать в блокнот и потом торжественно показать Громову. Просто противник всё реже оставлял одного обречённого стрелка в крайнем доме, которому полагалось сделать несколько выстрелов, заставить советскую разведку залечь и затем умереть ради выигранных двадцати минут. Теперь люди отходили группами, прикрывали друг друга и знали, куда именно им следует уйти после короткого боя. В одном лесу обнаруживалась подготовленная лежка, в другом — два заранее заминированных прохода и неглубокая траншея, ведущая к дороге, по которой стрелок уходил уже после первого удачного выстрела. Немец мог уступить деревню, но оставить за ней такой набор неприятностей, что деревня ещё несколько часов продолжала воевать без него. Александре всё чаще вспоминался Вайс. Не потому, что за каждым пнём обязательно сидели лично его люди, а потому, что майор очень хорошо вписывался в эту новую войну: не удерживать там, где удержать невозможно, а заставлять наступающего платить временем, людьми и собственным вниманием за каждый следующий шаг.

Утром их вызвали к Громову ещё до того, как полевая кухня успела раздать кашу. Командный пункт разместился в доме лесника на краю освобождённого посёлка, где единственная большая комната была одновременно штабом, спальней нескольких связистов и складом промокших карт. На печи сушились портянки. Возле стены стояли две винтовки, чей хозяин отсутствовал, а по полу тянулся тонкий телефонный провод, вокруг которого все уже научились переступать так естественно, словно он рос здесь вместе с половицами. Громов сидел за столом, а не стоял возле карты, и это обстоятельство Александра отметила с некоторым удовлетворением. Его нога за прошедшие недели заметно восстановилась: хромота осталась, особенно после длинных переходов, но теперь капитан мог добраться до передового пункта без того выражения лица, с которым человек убеждает весь окружающий мир не замечать, как ему больно.

— Есть участок в четырёх километрах западнее, — сказал Громов, дождавшись, когда Александра, Надя и Колесов подойдут к столу. Перед ним лежала карта, на которой лес выглядел смешно простым: зелёные пятна, тонкая линия дороги и ручей, нарисованный голубой змейкой, хотя в реальности вся эта местность представляла собой бесконечное множество оврагов, перелесков, поваленных деревьев и заснеженных ям. — Вчера вечером туда дошла передовая разведка. Немцы ушли с основной дороги, но ночью дважды обстреляли сапёров, которые пытались проверить южный проход. Один легко ранен. Второй огонь был уже с другого направления. Сейчас участок держат, но двигать туда роту до проверки не хотят.

Колесов наклонился к карте и провёл пальцем вдоль дороги. За время, прошедшее после Вязовки, сержант почти не изменился: всё тот же жилистый мужчина с лицом человека, который слишком давно привык спать там, где удалось упасть. Только рукавицы стали новыми, да на левом рукаве появилась аккуратная заплата. — Здесь старый карьер, — сказал он, показывая на небольшое углубление южнее дороги. — Если снег его не забил, по дну можно пройти к западной опушке. А севернее болото, зимой оно, конечно, встало, но лёд под снегом чёрт знает какой. В прошлом году мужик там лошадь утопил в декабре.

— Значит, карьер, — сказала Надя и сразу же, как будто заметив, что слишком быстро решила, добавила: — Если немцы не решили то же самое за нас.

Александра посмотрела на девушку. Раньше Надя после такой поправки непременно скосила бы глаза, проверяя реакцию наставницы. Теперь просто продолжала изучать карту. За две недели после переправы в ней не появилось ничего внешне героического. Не выросла в плечах, не научилась смотреть на людей тем суровым взглядом, которым в плохих фильмах двадцатилетние девушки изображают ветеранов нескольких войн. Она просто перестала всё время ждать подтверждения. Александра заметила эту перемену несколько дней назад и, к собственному неудовольствию, испытала не только гордость, но и лёгкое раздражение. Ученица, которая начинает обходиться без постоянной проверки, доставляет наставнику меньше хлопот и одновременно лишает его приятного ощущения собственной незаменимости.

Громов постучал карандашом по карте. — Ваша задача — определить, кто держит участок и откуда. Не лезть в западный лес, не преследовать отходящих дальше этого рубежа. Нам нужно открыть проход для сапёров и понять, нет ли там подготовленной задерживающей группы. Ветрова и Крылова работают вместе, Колесов берёт Митрохина, Терехова и двух человек из разведки. Связь через посыльного. Если обнаружите что-то похожее на работу Вайса, не превращайте обычную задачу в личную охоту.

Александра сняла рукавицу и потёрла ладонью место на предплечье, где в декабре остался шрам. Рана почти перестала напоминать о себе, но на морозе пальцы иногда начинали неметь быстрее, чем на здоровой руке. — Ты говоришь это так, словно я каждое утро просыпаюсь с мыслью найти немецкого майора и испортить ему настроение, — сказала она, после чего взглянула на Громова. — Впрочем, звучит неплохо.

— Я как раз опасаюсь, что тебе тоже понравилось звучание, — ответил капитан. Он перевёл взгляд на Надю и добавил уже серьёзнее: — Позицию пары выбираете вместе. Если мнения расходятся, окончательное слово по наблюдательной части у Крыловой. По выстрелу — у Ветровой.

— Привыкает, — заметила Надя, убирая блокнот во внутренний карман.

— Кто? — спросил Колесов.

— Александра.

— Не обольщайся, — сказала она. — Я просто научилась молчать перед тем, как сказать, что ты неправа.

Громов усмехнулся и выпрямился на стуле. — Вот и проверим. Ещё одно: вчера у северной опушки видели человека с биноклем. Не стрелял. Показался на несколько секунд и ушёл. Может быть обычный наблюдатель, может быть приманка, поэтому не гонитесь за первой удобной целью.

Последняя фраза была совершенно лишней. Александра и сама понимала, насколько дорогой может оказаться удобная цель после декабря. Вайс отучил её от нескольких приятных привычек, среди которых первое место занимало желание немедленно наградить пулей человека, который по собственной глупости слишком хорошо показался в оптике. Правда, немецкий майор не сумел отучить её от удовольствия, возникавшего при виде такой цели. Это ощущение лишь стало сопровождаться неприятным вопросом: почему он позволил мне его увидеть?

Они вышли через полчаса. Мороз был не сильнее пятнадцати градусов, но после нескольких более тёплых дней холод ощущался особенно злым. Снег под ногами скрипел, ветви сосен белели от инея, а небо висело низко и серо, обещая новый снегопад к вечеру. Колесов двигался первым. За ним шёл Терехов, потом Митрохин, а Александра с Надей держались чуть правее основной тропы, периодически останавливаясь и проверяя боковые сектора. Двое остальных разведчиков замыкали группу.