Павел оказался прав.

Вайс не управлял всей войной.

Просто использовал тот короткий промежуток, который ему дали.

Он получил Александру живой.

Проверил довоенные факты.

Сравнил её с отцом.

Убедился, что простое объяснение скрытой подготовкой больше не выдерживает.

Теперь фронт двигал его дальше независимо от того, успел ли немец удовлетворить любопытство.

Александра посмотрела на восточный лес.

Над деревьями ничего не было видно, но оттуда донёсся очень далёкий артиллерийский удар. Через несколько секунд второй.

Свои.

Может быть, Громов уже знает.

Может быть, Колесов вернулся.

Может быть, Надя нашла царапины.

Может быть.

От этого слова хотелось ругаться уже почти так же сильно, как от савельевского «вероятно».

Охранник толкнул Александру к саням. Она пошла, намеренно чуть медленнее, осматривая двор. Здесь нужен был следующий знак. Царапины на пути к кордону могли привести Надю сюда, перевёрнутый камень — подтвердить направление, но после кордона маршрут снова менялся. Если поисковая группа доберётся только через несколько часов, двор будет пуст, а снег начнёт засыпать следы.

Возле навеса росла молодая ель.

Нижняя ветка торчала почти у самой дороги, по которой выводили пленных.

Александра прошла мимо.

Остановилась, будто поправляя сбившийся сапог, и опустилась на колено.

Охранник сразу раздражённо сказал что-то по-немецки.

— Да сейчас, сейчас, — пробормотала она, будто именно медлительность могла сильнее всего оскорбить человека с автоматом.

Связанные руки были впереди. Это упрощало задачу.

Александра схватила веточку почти у основания и надломила так, чтобы кора удержала её, а конец смотрел на западный выезд со двора.

Простой знак.

Не шифр.

Не сообщение.

Только направление принудительного движения.

Охранник схватил её за плечо и поднял.

Ветка осталась.

Александра пошла дальше, не оглядываясь.

Это был уже не первый знак, оставленный после захвата. Где-то восточнее ждали три неровные царапины, потом светлой стороной вверх лежал маленький камень, а теперь цепочка продолжилась здесь, на кордоне. Она не знала, нашла ли Надя хоть один.

Но знала другое.

Если девушка доберётся сюда, она поймёт.

Колонна начала двигаться, когда утренний свет окончательно побелел между деревьями. Впереди шли двое солдат, за ними Вайс с переводчиком и ещё один немец. Потом повели Александру и Павла, разделив их охранником, следом остальных задержанных. Сани с бумагами замыкали маленький отряд, а автомобиль, несколько раз забуксовав возле ворот, всё-таки выбрался на зимник.

Александра шла и слышала шаги отца за спиной.

Где-то впереди находилась старая лесозаготовительная станция.

Где-то позади — Надя.

А между ними лежал зимний лес, в котором вся война теперь сузилась для Александры до одной простой необходимости: оставить достаточно следов, чтобы её нашли раньше, чем Вайс получит возможность задать следующий вопрос.

Когда Надя вернулась к своим, больше всего её раздражала Александрина винтовка. Она висела за спиной, цеплялась стволом за ветви, оттягивала ремень и при каждом шаге напоминала о своём настоящем владельце так настойчиво, будто сама обладала дурным характером хозяйки. Надя несколько раз ловила себя на желании снять оружие и передать кому-нибудь из разведчиков, но каждый раз только перехватывала ремень поудобнее и продолжала идти. Оставить винтовку в лесу она не могла, бросить её на чужие руки тоже не хотела, а потому оружие Александры тащилось вместе с ними через снег, через ложбину, через тот самый северный обход, которым Колесов в конце концов вывел остатки группы из мешка. Журавлёва несли на плащ-палатке. Митрохин ругался на каждую кочку, Терехов помогал, хотя его собственное плечо снова промокло кровью под повязкой, а Колесов шёл впереди и всё время оглядывался назад, будто ожидал, что из леса в любой момент вынырнет немецкая группа захвата и потребует вернуть добычу.

Никто не вынырнул. Немцы сделали именно то, ради чего строили всю ловушку: забрали одного человека и отпустили остальных настолько далеко, чтобы те понесли новость дальше. От этой мысли Наде становилось особенно мерзко. Если бы противник продолжил бой и попытался добить группу, всё происходящее можно было бы уложить в обычные правила войны: кто-то оказался быстрее, кто-то занял лучшую позицию, один выжил, другой нет. Но здесь Вайс, если это действительно был Вайс, словно нарочно поставил жирную точку после собственного успеха. Лисица у него. Остальным можно уходить.

До полевого пункта они добрались уже в сумерках. Мороз крепчал, ветер тянул по дороге сухой снег, а из труб нескольких уцелевших домов поднимался серый дым, который в другое время казался бы Наде почти домашним. Сейчас он только напоминал, что где-то в одной из комнат стоит печь, возле которой Александра вечером обязательно сняла бы рукавицы, подула на пальцы и начала жаловаться, что советская армия вполне могла бы сначала победить зиму, а потом уже заниматься немцами. Эти её дурацкие замечания обычно раздражали Колесова, смешили Митрохина и почему-то успокаивали Надю. Сегодня никто не шутил. Даже Терехов, которого фельдшер встретил словами «опять тебя в то же плечо, что ли?», только устало выругался и позволил увести себя на перевязку.

Громов появился у саней раньше санитаров. Он шёл быстро, насколько позволяла ещё не до конца восстановившаяся нога, и Надя сразу заметила по его лицу, что капитан уже знает. Возможно, связной успел раньше, возможно, кто-то из людей Круглова донёс по другой дороге. Громов не спросил, где Александра. Спросил только: — Жива? — и произнёс это так спокойно, что Надя на мгновение возненавидела его за спокойствие, хотя уже через секунду поняла, сколько сил оно ему стоит.

— Жива была, когда уводили, — ответила она, снимая с плеча Александринину винтовку. Ремень зацепился за пуговицу, Надя дёрнула сильнее, едва не выронив оружие, и от злости на собственные пальцы добавила резче, чем собиралась: — В сознании. Сопротивлялась. Они её специально не убивали, даже когда она полезла к пистолету.

Громов перевёл взгляд на винтовку. Руки у него остались вдоль тела, но Надя заметила, как пальцы правой ладони сжались. — Где взяли? — спросил он после короткой паузы, а потом, будто сам заметил двусмысленность вопроса, уточнил: — Винтовку где нашли?

— Рядом с местом захвата. Там же знак, три царапины. Она успела оставить.

Громов поднял глаза. — Уверена, что её?

— Уверена.

Он хотел спросить что-то ещё, но рядом уже появились санитары и Колесов начал коротко объяснять, куда ранен Журавлёв. Громов не мешал. Он только взял у Нади винтовку, несколько секунд держал её в руках, будто проверяя вес, затем передал подошедшему связисту и велел отнести оружие в штабную комнату. Надя почти возразила. Ей казалось неправильным, что чужие руки понесут Александрино оружие дальше, но это было глупое, детское чувство, и она проглотила его вместе с остальными.

Разговор начался через двадцать минут, но Савельев сразу развёл людей по разным помещениям. Колесова увели к Громову, Круглов давал показания отдельно, Надю посадили в маленькой кухне бывшего сельсовета, где на стене висела доска с перечнем довоенных заготовок картофеля. Кто-то успел сорвать портреты и бумаги, а вот эта таблица осталась, и теперь напротив слова «картофель» сидел оперуполномоченный Особого отдела, записывающий обстоятельства захвата снайперши, заявлявшей, что родилась через десятилетия после самой войны. Жизнь, решила Надя, иногда обладает слишком сложным чувством юмора.

Савельев положил перед собой чистый лист, снял перчатки и только после этого поднял на неё глаза. — Сначала расскажете всё подряд, как помните, — сказал он, устраиваясь на табурете напротив. — Потом вернёмся к отдельным моментам. Не пытайтесь сразу объяснять, почему немцы делали то или это. Мне пока нужны действия.