Александра почувствовала, как профессиональная часть сознания мгновенно хватается за информацию. — Та самая станция?

Павел прищурился. — Значит, знаете уже.

— Взяли немецкие бумаги.

— Хорошо.

— Кордон промежуточный?

— Да. Тут долго сидеть нельзя, если ваши ещё километра три-четыре подойдут. Дорога дальше одна нормальная и две дрянных. Я им нормальную показывать пока не спешу.

— Поэтому тебя держат живым.

Лесник усмехнулся. — А я-то думал, за красивые глаза.

Александра улыбнулась в ответ и вдруг узнала собственную интонацию в его насмешке. Или его в своей. Кто кому передал привычку, теперь определить было невозможно.

— Вайс спрашивал про меня до сегодняшнего дня, — сказала она.

Павел перестал улыбаться. — Спрашивал.

— Что ты ему ответил?

— Что дочка у меня обычная. Упрямая, рыжая, язык длиннее, чем разум иногда, но никаких тайных немецких школ не оканчивала.

— Он не немецкие школы ищет.

— Уже понял.

Павел положил ладони на колени. Пальцы у него были огромные, потрескавшиеся от мороза. Александра посмотрела на них и снова увидела ремень ружья из памяти.

— Он спрашивал, была ли ты раньше другой, — продолжил отец. — Не в смысле характером. Странно спрашивал. Будто человек может проснуться утром и оказаться не тем, кем лёг.

Александра почувствовала, как внутри всё напряглось.

— И что ты сказал?

— Что после удара человек может забыть, кто сосед и где собственный дом. Может стать злым, тихим или полоумным. Но чужой ум из воздуха в голову не залезает.

Он посмотрел на неё.

Прямо.

Без улыбки.

Александра не отвела глаз.

— Правильно сказал, — произнесла она.

Павел молчал несколько секунд. Потом вдруг спросил:

— Голова часто болит?

Вопрос был настолько обычным, что она почти рассмеялась от облегчения.

— Уже почти нет.

— Сны?

— Что сны?

Павел нахмурился, словно пожалел, что спросил. — Ничего. Ты перед фронтом плохо спала. Недели две, может больше. Просыпалась среди ночи и потом сидела у окна.

Александра перестала улыбаться.

— Почему?

— Говорила, ерунда снится.

— Какая?

За дверью пошевелился охранник.

Павел сразу посмотрел туда.

— Потом, — сказал он и повысил голос, будто специально возвращая разговор к безопасной теме. — Дороги тебе лучше расскажу. Если немцы дальше поведут, после кордона будет развилка. Левая широкая, но там низина, машину посадят. Правая длиннее, зато твёрдая. Между ними старый зимник, его на новых картах нет.

Александра поняла предупреждение.

Не здесь.

Не при немцах.

Вопрос о снах остался внутри маленькой занозой, слишком незначительной на фоне плена и одновременно слишком странной, чтобы забыть.

— До войны тоже такое было? — спросила она тише, всё же не удержавшись.

Павел посмотрел на неё и медленно покачал головой. — Иногда, — ответил он так же тихо. Потом добавил уже громче, чтобы охранник слышал обычный разговор: — Но хватит об этом. Лучше скажи, что с рукой.

Александра показала распухшую кисть. Павел осторожно взял её пальцы и осмотрел так, как мог осматривать ушибы дочери всю её жизнь. Ничего серьёзного он не обнаружил, только посоветовал не сжимать кулак и презрительно сообщил, что немецкий санитар замотал бы руку до локтя, если бы увидел синяк побольше. Александра слушала и вдруг почувствовала странное спокойствие. Не безопасность — снаружи стоял немец с автоматом, Вайс находился в соседней комнате, а неизвестный зимник через несколько часов мог увести их глубже в тыл. Просто рядом сидел человек, который считал её дочерью и по привычке занимался единственным понятным делом: проверял, целы ли руки.

Павла увели минут через десять. Перед дверью он снова обернулся, посмотрел на Александру и едва заметно кивнул. Не прощался. Отец, похоже, вообще не собирался признавать вариант, в котором следующей встречи не будет.

Вайс вернулся почти сразу.

Теперь переводчика не было.

Майор вошёл один, закрыл дверь и остановился возле стола. Александра подняла взгляд, ожидая очередного вопроса, но немец ничего не произнёс. Он собрал бумаги, сложил школьные сведения в одну папку, боевые отчёты — в другую, а лист с датой 17.11.41 оставил перед собой.

Некоторое время Вайс писал.

Александра не могла прочитать текст, зато видела, как несколько раз меняется выражение его лица. Не озарение. Не победа человека, разгадившего невозможную тайну. Скорее раздражение учёного, который наконец убедился, что любимая теория не работает и теперь вынужден искать другую.

— Тайная школа не понравилась? — спросила Александра по-русски, понимая, что он не разберёт фразу целиком. Она указала подбородком на папки и добавила: — Плохо сходится?

Вайс уловил интонацию и знакомое слово Schule. Он посмотрел на неё, затем на левую папку и коротко произнёс по-русски с тяжёлым акцентом:

— Нет.

Александра усмехнулась. — Вот и поговорили.

Майор не понял слов, но понял улыбку. Он взял карандаш, указал на папку довоенной Лидии, потом на Александру и произнёс по-немецки медленно, словно разговаривал сам с собой. В конце прозвучало слово anders, которое Александра не знала, однако жест оказался понятен и без перевода.

Не совпадает.

Другая.

Вайс не знал, насколько близко подошёл и насколько одновременно оставался далёк.

Он видел часть памяти Лидии.

Видел отца, пытающегося объяснять несоответствия травмой.

Видел профессиональные привычки взрослого человека, которым неоткуда было появиться за несколько недель.

Но двадцать первый век не существовал среди допустимых ответов.

И пока это спасало Александру лучше любого молчания.

Вайс вышел, оставив её одну.

До рассвета Александру дважды переводили из комнаты в сарай и обратно. Кордон постепенно менял форму. Сначала исчезли бумаги со стола, потом солдаты начали выносить ящики, снимать со стены телефонный аппарат и сматывать провод. Под навесом запрягали лошадей. Автомобиль долго пытались завести, водитель ругался, грел что-то под капотом и наконец добился тяжёлого кашля двигателя. В воздухе запахло бензином, дымом и тем особенным беспорядком, который Александра уже видела в Глуховке перед немецким отходом.

Утром пришёл другой офицер.

Он был ниже Вайса, плотнее и значительно злее. Снег на сапогах ещё не растаял, значит, прибыл недавно. Офицер вошёл в комнату без стука, бросил на стол свёрнутую карту и начал говорить быстро, несколько раз указывая на восток. Вайс слушал, задавал короткие вопросы и явно не получал ответов, которые ему нравились.

Переводчик появился следом.

Александра сидела у стены и делала вид, что не интересуется разговором, хотя отдельные названия уже умела узнавать. Глуховка. Дорога. Русские. Артиллерия.

Плотный офицер несколько раз повторил слово Stunde и показал три пальца.

Три часа.

Вайс нахмурился.

Разговор стал жёстче, но никакой красивой сцены, где майор приказывает всем подчиниться его охоте, не произошло. Наоборот, вскоре стало понятно, что другой офицер имеет собственную задачу и совершенно не собирается оставлять людей на кордоне ради загадочной русской снайперши.

Переводчик, заметив взгляд Александры, отвернулся, но она уже поняла достаточно.

Фронт подошёл.

И Вайсу придётся двигаться.

Через полчаса её вывели во двор. Там уже стояли несколько задержанных: пожилая женщина, двое мужчин, парень лет восемнадцати и Павел. Немцы грузили в сани два ящика документов, ещё один отправили в машину. Основная часть бумаг, судя по всему, уходила отдельно, а Вайсу досталось только то, что относилось к его работе и маршрутам.

Павел увидел дочь и сразу подошёл бы, если бы охранник не остановил его. Александра успела только кивнуть.

Вайс вышел на крыльцо вместе с плотным офицером. Мужчины снова спорили. Через переводчика Александрe удалось уловить часть смысла, когда тот говорил с одним из солдат: основная дорога к западу скоро окажется под советским наблюдением, поэтому маленькую группу поведут старым зимником к лесозаготовительной станции. Автомобиль попробует пройти первый участок, дальше — как позволит дорога. Задержанных и проводников поведут вместе, потому что оставлять отдельную охрану на кордоне никто не собирался.