Александра посмотрела на Павла.

Он защищал её.

Слишком быстро.

Не потому, что уже понял правду.

Потому что увидел опасность и автоматически начал закрывать дочь собой, как делал, вероятно, много лет назад. Но именно быстрота этой защиты и была нужна Вайсу. Майор не спорил с объяснением о травме, не пытался ловить Павла на лжи. Он просто поставил очередную отметку.

Следующий вопрос касался привычек. Какой рукой Лидия держала нож? Как садилась у костра? Любила ли спать спиной к стене? Павел отвечал не на всё уверенно и несколько раз раздражённо спрашивал, зачем немецкому офицеру знать подобный вздор. Вайс не объяснял. Александра постепенно поняла, что майора интересуют не конкретные бытовые мелочи, а плотность совпадений. Амнезия могла стереть имена. Травма могла изменить характер. Но если десятки маленьких привычек тоже оказались другими, одна потеря памяти становилась недостаточным объяснением.

— Спросите его лучше, как человек после удушения должен правильно держать ложку, — сказала Александра переводчику, когда Вайс поинтересовался, какой узел она обычно делала на шарфе. Она уже устала от этой спокойной разборки собственного существования на части и продолжила с раздражением: — Может быть, у немецкой разведки существует отдельное наставление.

Переводчик передал. Павел хмыкнул, а Вайс впервые за время совместной беседы устало потер переносицу. Потом он произнёс одну короткую фразу.

— Майор говорит, что ложка его не интересует, — перевёл мужчина. — Но привычки человека иногда переживают память лучше имён.

Александра перестала улыбаться.

Потому что это было правдой.

И отец рядом тоже перестал.

Вайс вернулся к профессиональной части. Он спросил Павла, каким стрелком была дочь до войны. Не «хорошим ли», а насколько далеко уверенно стреляла, любила ли соревноваться, могла ли часами лежать на морозе, обучала ли других. Павел честно сказал, что дочь стреляла хорошо для гражданского человека, обладала терпением, а на соревнованиях Осоавиахима выступала достойно, но никаких немецких офицеров в лесных шахматах не переигрывала и по людям до войны, насколько отец знает, не стреляла.

— А если бы стреляла, рассказала бы? — спросил Вайс через переводчика. Сам он чуть наклонился вперёд, ожидая ответа.

Павел медленно посмотрел на Александру. — Раньше рассказала бы, — произнёс он после паузы. Потом снова перевёл взгляд на майора и добавил: — Сейчас не знаю. Война людям язык укорачивает быстрее любого воспитания.

Вайс записал.

Именно это «раньше» Александра услышала особенно хорошо.

Майор тоже.

После этого он неожиданно закончил.

Закрыл обе папки, собрал листы и велел охраннику ждать за дверью. Переводчик спросил что-то, Вайс ответил, после чего мужчина тоже поднялся. Александра ожидала, что Павла уведут первым, но майор указал на старика и произнёс короткое распоряжение.

— Вам разрешено поговорить несколько минут, — перевёл мужчина. Он посмотрел на Павла и уточнил: — Дверь останется открытой. Охрана рядом, поэтому не пытайтесь делать глупости.

— Вот уж спасибо, — ответил лесник, даже не пытаясь скрыть презрение. Он дождался, когда немцы выйдут, а потом повернул стул к Александре и несколько секунд просто смотрел.

Она выдержала взгляд.

Пять секунд.

Десять.

Потом стало невозможно.

— Что? — спросила Александра, стараясь произнести это как дочь, которую отец слишком долго разглядывает после разлуки. Получилось скорее как взрослый человек, которого проверяют на собеседовании.

Павел заметил.

— Да ничего, — ответил он. Лесник медленно протянул руку, поправил выбившуюся рыжую прядь у её виска и тяжело вздохнул. — Просто смотрю. Ты у меня с детства вся в мать была лицом, а чем старше становилась, тем больше мои дурные привычки лезли. Теперь опять какая-то не моя стала.

Александра почувствовала, как холод комнаты становится сильнее. — После ранения многое изменилось, — сказала она, повторяя версию, которая уже успела превратиться в универсальное объяснение всего, чего объяснить невозможно. — Я правда помню не всё.

— Вижу.

Павел поднялся со стула и вдруг обнял её снова.

На этот раз без Вайса перед глазами.

Без вопросов.

Просто прижал к себе.

Александра замерла только на секунду. Потом положила связанные руки ему на спину и закрыла глаза. Чужая память откликнулась немедленно: тот же запах овчины, только полушубок другой; летняя жара; отец несёт маленькую Лидию на плечах через разлившийся ручей; девочка визжит, потому что он нарочно делает вид, будто собирается уронить её в воду. Следом пришла зима, горячая кружка возле печки, широкая ладонь, закрывающая детский лоб во время болезни.

Александра стиснула зубы.

Это было нечестно.

Если бы память молчала, она могла бы оставаться человеком, поселившимся в чужом теле.

Но память не молчала.

Она отдавала ей отца по частям.

— Ну здравствуй, рыжая беда, — прошептал Павел, отстраняясь. Он улыбнулся и добавил, явно пытаясь не дать голосу сорваться: — Думал, уже не увижу.

Александра посмотрела на его лицо.

— Я тоже, — сказала она и сразу поняла, что ответила правдой.

Павел сел обратно. Несколько мгновений они молчали, но молчание не было пустым: за дверью переступал с ноги на ногу немецкий солдат, в печке потрескивали дрова, из соседней комнаты доносились голоса и стук ящиков. Кордон жил последними часами перед очередным отходом, а отец и женщина с лицом его дочери сидели друг напротив друга, не имея возможности спросить о самом важном.

— Анну видела? — спросил Павел наконец. Он потёр ладонью колено и посмотрел на неё исподлобья.

— Видела, — ответила Александра. Тут память была уже собственной памятью последних недель, а не чужим наследством. — В Лозовой. Она меня узнала.

— Она тебя всегда узнает, хоть в мешок заверни. Вы друг друга с училища терпеть не могли первые полгода, потом сдружились так, что обеим замуж выходить стало некогда.

Александра улыбнулась.

Не потому, что вспомнила.

История просто была смешной.

Павел тоже усмехнулся, но опять задержал взгляд чуть дольше.

— А Машку не помнишь, — сказал он уже без вопроса.

— Пока нет.

— Она бы обиделась.

— Передай ей, если увидишь.

Лесник перестал улыбаться.

Они оба понимали, что «если увидишь» в их положении звучит значительно тяжелее обычного.

Павел потянулся к краю её одежды. Немцы вернули Александре часть вещей, оставив оружие, ремень и всё, что можно было использовать как инструмент. На шее сохранился тёмно-синий шерстяной шарф, который она после допроса намотала плотнее от сквозняка. Отец посмотрел на узел и нахмурился.

— Ты зачем его так вяжешь?

Александра опустила глаза. — А что не так?

— Да всё не так. Ты с детства терпеть не могла, когда узел давит спереди. Всегда конец под ворот заводила и сбоку затягивала, потому что Машка один раз тебе подбородок пряжкой прищемила. Ревела часа два, хотя там царапина была размером с комариный укус.

Он потянулся и сам поправил шарф.

Движение было простым.

И слишком привычным.

Александра позволила.

В памяти ничего не появилось.

Вот это оказалось страшнее вспышек.

Отец ждал узнавания.

Его не было.

— Наверное, разучилась, — сказала она.

Павел замер.

Потом кивнул.

— Наверное.

Он принял объяснение.

Но не поверил ему целиком.

Это было видно.

— Пап, — сказала Александра, на этот раз без задержки. Слово всё ещё ощущалось чужим, однако уже не резало язык так сильно. — Про дорогу им не говори больше, чем необходимо. Наши идут сюда.

— Думаешь, я не слышу? — ответил Павел и кивнул в сторону далёкого фронта, откуда иногда доносился приглушённый грохот. — Земля дрожит с утра. Эти тоже слышат, потому и ящики таскают как ошпаренные.

— Куда вас ведут?

— Западнее. Тут зимник старый есть. Если за ним не следили, можно выйти к лесозаготовкам.