— Твоя?

Она подошла и сразу покачала головой. — Нет.

— Почему?

— Слишком высокая.

Ветка находилась почти на уровне плеч Колесова. Александра могла дотянуться, конечно, но для этого пришлось бы поднять связанные руки значительно выше, чем нужно. Сам перелом тоже отличался. Александра ломала тонко, оставляя узкую полоску коры. Здесь ветку сжали сильной рукой и почти перекрутили. Кора содралась широкой лентой.

— Может, торопилась, — предположил Митрохин.

Надя подошла ближе и посмотрела на снег под деревом. Там отпечатался большой сапог без характерного рисунка немецкой подошвы. Гражданская обувь. Рядом второй след, такой же.

— Не она.

Колесов присел. — Мужчина. Крупный.

Надя почувствовала, как внутри поднимается осторожная надежда. — Павел.

— Или другой задержанный.

— Чтобы другой задержанный повторил знак, он должен сначала понять, что делает Александра.

— Правильно.

— Павел лесник. Он всю жизнь читает следы. Увидел её ветку, потом царапины, потом камень.

Колесов поднялся и посмотрел вдоль дороги. — Тогда вполне мог понять.

Надя коснулась перелома.

Теперь эта ветка казалась ей важнее всех предыдущих.

Александра больше не была единственным человеком внутри колонны, который думал о следе. Кто-то другой включился в эту маленькую войну между пленными и дорогой. Возможно, отец Лидии. Тот самый человек, которого Вайс хотел использовать, чтобы понять, кто находится в теле его дочери.

— Значит, они вместе, — сказала Надя.

Колесов не стал сразу поправлять. Он посмотрел на крупные следы возле дерева, потом на тонкую дорожку зимника и только после этого ответил: — По крайней мере, человек, который оставил отметку, идёт рядом с группой. Кто именно — узнаем потом.

Надя кивнула.

На этот раз слово «потом» не раздражало.

Они уже нашли достаточно.

Старый зимник.

Направление.

Подтверждение движения пленных.

Несколько знаков.

Поворот к тому самому лесному узлу, который штаб собирался проверять независимо от Александры.

Теперь идти дальше шестерыми означало превратить хороший поиск в плохую атаку.

Надя поняла это сама ещё до того, как Колесов произнёс:

— Возвращаемся.

Несколько часов назад она бы спорила.

Сейчас только посмотрела вперёд, туда, где зимник исчезал между тёмными деревьями, и спросила:

— Ещё километр нельзя?

Колесов усмехнулся. — Можно. Потом ещё один. Потом ещё. А в конце обнаружим, что пришли к станции без отделения, без связи и без понимания, сколько там немцев. Тебе этого хочется?

— Нет.

— Тогда назад.

Она снова посмотрела на ветку.

— Надо запомнить место.

— Для этого и карта.

Надя достала блокнот и отметила точку. Рядом нарисовала маленькую ветку, потом сама поняла, насколько это по-детски, и всё равно не стала стирать.

К штабу они вернулись ночью. Громов ещё не спал. Савельев тоже, хотя Надя начала подозревать, что оперуполномоченный вообще существует только рядом с бумагами и никогда не ложится. На столе уже лежало распоряжение начальника штаба: лесозаготовительная станция признана объектом разведывательного интереса, после подтверждения движения туда разрешалось готовить перехват с привлечением стрелкового отделения.

Колесов докладывал первым. Он рассказывал про старый зимник, разделение колонны, след машины и саней, а потом передал слово Наде.

Она разложила блокнот и показала отметки.

— Первая ветка на кордоне, — сказала девушка, проводя пальцем. — Потом три царапины на месте остановки. На развилке камень светлой стороной вверх. Все три соответствуют нашей системе. После поворота на старый зимник нашли ещё одну ветку, но её делала не Александра.

Громов сразу поднял голову. — Почему?

— Слом выше, толще ветка, другой нажим. Рядом гражданские следы крупного мужчины.

Савельев посмотрел на Колесова.

Сержант кивнул. — Подтверждаю. Немецкая обувь рядом тоже есть, но человек, подходивший к дереву, был в обычных сапогах.

— Павел, — сказал Громов.

Не вопросом.

Савельев всё равно осторожно поправил: — Самая вероятная версия. У нас есть и другие задержанные мужчины.

Надя посмотрела на него и неожиданно улыбнулась. — Вы неисправимы.

— Это полезное качество.

— Иногда.

Громов развернул карту. — Старый зимник куда выходит?

Колесов показал.

Линия ложилась почти точно к лесозаготовительной станции.

Теперь предположение Савельева переставало быть только предположением. Немцы действительно вывели часть группы с основной дороги и повели по старому пути в сторону объекта.

Громов несколько секунд смотрел на карту, потом выпрямился. — Тогда работаем по станции. Ночью Колесов отдыхает два часа. Круглов готовит внешний обход. На рассвете наблюдение. Стрелковое отделение подходит позже и ждёт сигнала.

Надя спросила: — Я с Колесовым?

Капитан посмотрел на неё так, будто вопрос был странным. — Конечно.

— Почему «конечно»?

— Потому что знаки знаешь ты.

Она кивнула.

Громов добавил: — Но ведёт группу Колесов. Не ты. Твоя задача — найти Александру внутри маршрута, а не командовать боем.

— Я знаю.

— И если новые следы уйдут в сторону от станции?

Надя уже понимала, к чему он ведёт. — Сообщаю. Решение принимает старший.

— Если увидишь Александру в опасности, но открывать огонь нельзя?

Она вспомнила дым.

Чужие тела.

Карабин, который пришлось опустить.

— Не стреляю, пока не появится чистая возможность.

Громов медленно кивнул.

Не сказал «молодец».

И за это Надя была ему благодарна.

Савельев собрал бумаги и уже собирался уйти, когда Надя задержала его вопросом:

— Если Павел действительно понял знаки, Вайс тоже может понять.

Оперуполномоченный остановился. — Да.

— Значит, дальше отметок может не быть.

— Может не быть.

— Тогда что?

Савельев посмотрел на карту. — Тогда будем искать не надломанные ветки, а людей. Вайс тоже зависит от дорог, времени и собственных задач. Он не может исчезнуть вместе с пленными просто потому, что перестал оставлять нам удобные следы.

Надя подумала и кивнула.

Раньше ей казалось, что работа наблюдателя заключается в том, чтобы видеть больше остальных. Теперь постепенно становилось понятно, что иногда наблюдатель должен продолжать работу именно тогда, когда больше ничего не видно.

Она подошла к стене.

Александрина винтовка стояла там же.

Надя провела ладонью по деревянному ложу, но брать оружие не стала.

— Подожди ещё немного, — сказала она тихо, скорее самой себе, чем винтовке.

Громов услышал, но не обернулся.

Надя тоже не стала объяснять.

Впереди была лесозаготовительная станция, старая дорога, неизвестное количество немцев и несколько маленьких знаков, оставленных в снегу двумя людьми, один из которых ещё несколько дней назад не знал, что его дочь уже не совсем та Лидия, которую он помнил.

Лисица осталась без Лисицы только снаружи.

Внутри немецкой колонны одна половина пары продолжала вести другую за собой через весь зимний лес.

Старый зимник существовал наперекор всем новым картам. На немецкой схеме, которую Вайс держал разложенной на капоте машины, тонкая линия заканчивалась возле Чёрного ручья, словно дальше лес становился настолько густым, что человеческие дороги в нём больше не имели смысла. Советские карты были ещё бесполезнее: там между ручьём и дальней лесозаготовительной станцией лежало сплошное зелёное пятно, пересечённое только двумя просеками, одна из которых давно заросла, а вторая, если верить Павлу, каждую весну превращалась в узкую речку. Сам зимник, однако, был перед глазами. Две неглубокие колеи уходили между елями, иногда терялись под свежим снегом, затем появлялись снова возле старых пней и подгнивших настилов. Когда-то отсюда вывозили лес. Потом артель перенесла рубки западнее, дорогу забросили, мостки начали гнить, и со временем она осталась только в памяти людей, которые несколько десятилетий ходили по этим местам не по бумаге.