— Павла отвели к лесному кордону, — сказала она. — Значит, колонна сегодня была уже без него.

Савельев кивнул. — Пометка сделана вчера вечером или ночью. По чернилам трудно сказать точнее.

— Где этот кордон?

Надя указала.

— Вот здесь. Если карта правильная.

— До него?

— По зимнику километров восемь-девять от Глуховки.

Колесов поморщился. — Это по бумаге. В лесу будет больше.

Громов посмотрел на Александру. — И прежде чем спросишь: сегодня никто туда не идёт.

Она успела только открыть рот.

— Ты отвратительный человек.

— Зато предсказуемый.

— Вайс бы оценил.

Савельев отложил список. — У нас есть пленный сотрудник комендатуры. Сначала поговорим с ним. Потом решим, насколько кордон вообще ещё существует.

Пленного звали Отто Майер. Он оказался не офицером и даже не военным переводчиком, а гражданским служащим, прикомандированным к комендатуре для работы с местными списками и снабжением. Полушубок поверх формы объяснялся просто: штатный мундир плохо спасал от русского января, а реквизированная одежда спасала лучше любой идеологии. Митрохин выбил у Майера пистолет и сломал два пальца, но других серьёзных повреждений не было. Фельдшер перевязал кисть и сообщил Савельеву, что допрашивать можно, если не заставлять человека писать.

Майера посадили на стул в соседней комнате.

Переводчик встал у стены.

Савельев начал с имени, должности и маршрута колонны.

Никаких сенсаций не произошло.

Комендатура действительно эвакуировалась.

Часть документов уже ушла ночью.

Сегодняшние сани везли списки задержанных, карты, хозяйственные бумаги и имущество.

Гражданских отправляли вместе, потому что оставлять их перед приходом Красной армии считалось нежелательным.

— Почему часть людей отделили? — спросил Савельев через переводчика.

Майер посмотрел на перебинтованные пальцы.

Ответил.

— Проводники нужны войскам.

— Где?

Немец пожал плечами.

— На лесных маршрутах.

— Конкретно Павел Ветров.

Майер поднял глаза.

Александра стояла у стены и увидела узнавание.

Фамилия ему знакома.

— Он был передан майору Вайсу?

Пленный замолчал.

Савельев не стал повышать голос.

Повторил вопрос.

После перевода Майер ответил длиннее.

Переводчик повернулся:

— Говорит, формально не лично Вайсу. «Разведывательной группе майора Вайса». Ветров нужен был для проверки дороги и лесного кордона.

Александра почувствовала, как внутри что-то холодно сжалось.

Теперь доказательство было.

Не «майор В».

Вайс.

— Зачем майору разведки лесник? — спросил Громов.

Майер ответил сразу.

— Дороги.

Савельев продолжил:

— И дочь?

Пленный посмотрел на Александру.

Слишком долго.

Переводчик задал вопрос.

Майер начал отвечать осторожнее.

Он знал мало. Майор приезжал в Глуховку. Разговаривал с лесником. Интересовался дочерью. После разговора распорядился временно использовать Ветрова на западном маршруте. Более подробных распоряжений Майер не видел.

— Где сейчас Ветров? — спросила Александра сама, понимая, что немец не поймёт, но не удержавшись.

Майер всё равно посмотрел на неё.

Переводчик повторил.

Пленный ответил.

— Утром должен был быть на лесном кордоне, — перевёл лейтенант. — Потом группа уходила дальше.

— Куда дальше?

Майер медлил.

Савельев не торопил.

Громов стоял неподвижно.

Надя смотрела на пленного так внимательно, будто оценивала расстояние до цели.

Наконец немец заговорил.

Переводчик перевёл:

— Кордон промежуточный. Там только несколько строений и пост. Дальше идёт старый зимник через большой лесной квадрат. По нему можно выйти к лесозаготовительной станции западнее.

Александра посмотрела на карту, лежавшую на столе в другой комнате, словно могла видеть её сквозь стену.

— Что за станция?

Майер ответил.

— Старая. Пилорама, склады, контора. Немцы используют как временный пункт. Туда свозят часть карт, местных проводников и документы из нескольких районов перед дальнейшей отправкой.

Савельев спросил:

— Вайс тоже там?

Пленный покачал головой.

Не знает.

— А Ветров?

Снова пауза.

Майер сказал несколько слов.

Переводчик посмотрел на Александру.

— Если дорога оказалась пригодной, его должны были повести дальше вместе с группой. Если нет — оставить на кордоне до решения.

Александра закрыла глаза на секунду.

Никакого «почти спасли».

Никакой красивой трагедии.

Они действительно победили сегодня.

Освободили людей.

Взяли бумаги.

Сорвали эвакуацию.

Получили карту леса.

Установили маршрут.

И только Павел снова находился впереди.

Не потому, что автор судьбы злорадно отодвигал его на следующую главу.

Потому что он был полезен немцам раньше этой колонны и уже ушёл другой дорогой.

Она открыла глаза.

— Значит, завтра кордон.

Громов посмотрел на неё.

— Завтра разведка проверит кордон и маршруты. Не спасение Павла.

— Я поняла.

— Повтори.

Александра раздражённо выдохнула, но всё же сказала:

— Задача — установить лесной кордон, движение через зимник и направление документов. Павел — часть задачи, не вся задача.

Надя тихо добавила:

— А лесозаготовительная станция может оказаться важнее самого кордона.

Савельев посмотрел на неё.

— Именно.

Колесов, стоявший в дверях, провёл пальцем по подбородку. — Большой квадрат леса, говоришь. Если зимник один, хорошо. Если их несколько, придётся лезть глубже.

Громов вернулся к карте.

Все пошли за ним.

На бумаге старый зимник тянулся от маленького кордона на запад, изгибался вокруг болот и уходил в большой лесной массив, где почти не было обозначений. Только через несколько километров появлялся маленький прямоугольник и подпись лесозаготовительной станции.

Между кордоном и станцией лежало достаточно пространства, чтобы спрятать роту.

И достаточно леса, чтобы потерять одного человека навсегда.

Александра смотрела на пустое зелёное пятно и почему-то вспомнила вчерашние слова отца Лидии, дошедшие через чужого свидетеля: правду он давал такую, что человеку становилось хуже.

Павел Ветров пока был жив именно потому, что нужен был немцам.

Но чем дальше они уходили на запад, тем меньше оставалось причин держать проводника рядом после того, как последняя дорога будет показана.

К четвёртому дню Чернопадский лес перестал быть пятном на карте и превратился в отдельный мир, живущий по правилам, которые ни одна карта толком не понимала. С востока в него уже входили советские передовые группы, на юге время от времени слышалась артиллерия, севернее по старой просеке прошли сапёры, а где-то далеко впереди, за несколькими километрами снега и деревьев, продолжали отступать немцы, оставляя за собой мины, наблюдателей и редкие группы, чья задача заключалась не в том, чтобы остановить наступление навсегда, а в том, чтобы заставить каждого следующего человека потратить ещё десять минут на проверку дерева, которое вчера было совершенно безобидным. Александра успела полюбить лес за то, что он не требовал от неё притворяться спокойной, и возненавидеть за то же самое: за деревьями можно было спрятать всё, включая страх, а потом неожиданно выяснить, что другой человек спрятал там пулемёт.

Официальную задачу поставили ещё до рассвета. В доме на краю освобождённой деревни было холодно настолько, что пар от дыхания висел над картой, а чернила в открытой чернильнице возле Савельева стали густыми и тянулись за пером тонкими нитями. Громов стоял у стола и придерживал карту ладонями, потому что от плохо закрытого окна постоянно тянуло сквозняком. На бумаге лесной кордон обозначался маленьким чёрным квадратом, от которого на запад шла старая лесовозная дорога, потом исчезала среди условных зелёных пятен и появлялась снова возле лесозаготовительной станции, найденной в немецких документах накануне.