Сама Александра говорила.

Если одного взяли — второй не должен погибнуть следом.

Легко договориться об этом у печки.

Надя ненавидела их всех за то, что они оказались правы именно сейчас.

Она опустила карабин.

Не полностью.

Только убрала палец со спуска.

Немцы начали уходить вниз по канаве.

Один поднял Александру за руки.

Второй за ремень.

Она сопротивлялась.

Значит, сознание не потеряла.

Жива.

Жива.

Надя запомнила направление.

Тёмная сосна.

Камень.

Изгиб канавы.

На снегу осталась винтовка.

Надя почти пошла к ней.

Потом увидела движение левее.

Ещё двое немцев.

Мешок не закрылся.

Он просто пропускал добычу внутрь.

— Крылова! — крикнул Колесов.

На этот раз она услышала.

Сержант появился ниже склона.

На плече у него была кровь.

Не его — рядом Терехов тащил Журавлёва.

Раненого всё-таки не успели вывести далеко: миномёт заставил группу вернуться в низину.

— Александру взяли! — сказала Надя.

Колесов посмотрел туда, куда она показывала.

Немцев уже почти не было видно.

— Сколько?

— Четверо рядом. Ещё двое прикрывают. Уходят по канаве западнее.

— Жива?

— Да.

— Тогда назад.

Надя посмотрела на него так, будто не поняла язык.

— Что?

— Назад, Крылова! Здесь ещё люди.

— Они её уносят!

— Вижу.

— Мы можем пройти по канаве!

— А за изгибом ещё десять человек, которых ты не видишь. Вайс только что взял именно то, зачем пришёл.

— Мы не знаем, что это Вайс!

— Тем более не лезем вслепую!

Надя почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее и бессмысленное.

Она хотела ударить Колесова.

Хотела вырваться.

Хотела сделать всё то, что ещё неделю назад сделала бы Александра.

Сержант схватил её за рукав.

— Смотри на меня.

Надя посмотрела.

— Запомнила направление?

— Да.

— Видела, как несли?

— Да.

— След будет?

— Да.

— Значит, не потеряли. Сейчас выводим Журавлёва и остальных. Потом возвращаемся по приказу.

Надя тяжело дышала.

Запах дыма смешивался с запахом крови.

Где-то далеко снова хлопнул миномёт.

Она начала считать автоматически.

Один.

Два.

Три.

Разрыв лёг левее.

Не по ним.

— Хорошо, — сказала Надя.

Колесов не отпустил её сразу.

— Что хорошо?

— Выходим. Потом ищем.

— Именно.

Надя посмотрела на канаву ещё раз.

Немцы исчезли.

Только снег оставался примят.

И лежала Александрина винтовка.

— Заберу её, — сказала девушка.

Колесов кивнул.

До оружия было метров двадцать.

Надя добежала, схватила винтовку и сразу увидела рядом три короткие царапины на коре молодой сосны.

Свежие.

Очень свежие.

Неровные.

Сделанные быстро.

Александра успела.

Возможно, ногтем.

Возможно, металлом пряжки.

Но знак был.

Принудительное движение.

Ищи направление следующего.

Надя провела пальцем по царапинам.

Хотелось заплакать.

Не стала.

— Есть знак! — крикнула она Колесову.

Сержант посмотрел.

— Тогда тем более уходим живыми.

Александра пришла в себя окончательно уже в движении, хотя сознания по-настоящему не теряла. Просто несколько минут мир существовал отдельными частями: снег под лицом, верёвка на запястьях, чужая рука на плече, запах мокрой шерсти и табака. Потом звук начал возвращаться. Сначала глухие удары, затем хруст шагов, потом немецкая речь.

Её вели.

Не несли.

После первых нескольких сотен метров заставили идти самой.

Руки были связаны сзади.

На голову натянули капюшон, но лицо уже открыли.

Винтовки не было.

Пистолета тоже.

Нож забрали.

Один немец шёл впереди, двое по бокам, ещё кто-то сзади.

Александра считала.

Не людей.

Шаги.

Повороты.

Спуски.

Если Надя увидела направление, этого мало. Нужно оставить ещё что-нибудь.

Первый знак она уже сделала.

Пока связывали, пальцы нашли грубую кору сосны. Ноготь сломался, но три царапины остались.

Следующий знак нужен дальше.

Александра шла и пыталась понять, где находится.

Дренажная канава постепенно стала глубже.

Потом вывела на старую тропу.

Слева шумел лес.

Справа где-то далеко работал миномёт.

Через несколько минут немцы остановились.

Один из них сказал что-то другому.

Александра не поняла.

Но услышала слово:

— Fuchs.

Лисица.

Значит, точно знали.

Один немец подошёл ближе и посмотрел на неё.

Молодой.

На щеке кровь — возможно, это тот, кому Александра ударила головой.

Он произнёс по-немецки длинную фразу.

Александра не поняла и ответила:

— Если жалуешься на нос, сам полез.

Немец, конечно, не понял.

Но тон понял прекрасно.

Он хотел ударить.

Рука поднялась.

Другой солдат резко остановил.

Сказал коротко.

— Nein.

Молодой выругался и отошёл.

Александра почувствовала холодный страх.

Не бить.

Не калечить.

Доставить.

Приказ был реальным.

Она посмотрела на лес.

Где-то там Надя.

Колесов.

Громов.

И отец Лидии.

Если Вайс получил её живой, значит, следующий разговор будет именно тем, которого она боялась вчера.

Но сначала нужно дойти.

И оставить след.

У поворота лежал небольшой камень, выбитый колёсами из промёрзшей земли.

Одна сторона тёмная.

Другая светлее.

Александра замедлилась.

Немец сзади толкнул.

Она споткнулась намеренно.

Упала на колено.

Пальцы за спиной коснулись камня.

Перевернула.

Светлой стороной вверх.

Немец поднял её за плечо.

Не заметил.

Александра пошла дальше.

Теперь Надя получит второй знак.

Если найдёт.

Если не погибла.

Мысль пришлось отогнать.

Через час лес стал редеть.

Впереди показался дым.

Потом крыша.

Небольшой кордон.

Два деревянных дома, сарай, навес, несколько саней.

У дороги стоял немецкий автомобиль.

Значит, Вайс действительно использовал эту точку.

Александру подвели к первому дому.

На крыльце стоял переводчик.

Она узнала его не по лицу, а по роли: человек без оружия, с папкой под мышкой, который смотрел на пленную внимательнее солдат.

За ним появился офицер.

Высокий.

Худой.

С узким лицом.

Вайс.

Не через прицел.

Не на противоположном берегу.

В нескольких шагах.

Он спустился с крыльца медленно, без театральности, и долго смотрел на Александру. Сначала на лицо, потом на связанные руки, потом на пустое место, где должна была висеть винтовка.

Майор произнёс по-русски только одну фразу, явно выученную заранее. Акцент был тяжёлый, но имя прозвучало достаточно понятно.

— Лидия Павловна Ветрова.

Александра подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

Вайс больше ничего не сказал по-русски. Он повернулся к переводчику и заговорил уже на немецком, а Александра поняла, что белая охота закончилась ровно в тот момент, когда охотник сумел впервые посадить Лисицу перед собой живой.

Первое, что Александра поняла о немецком плене, оказалось до смешного обыденным: здесь тоже было холодно. Она почему-то ожидала чего-нибудь иного, хотя сама не смогла бы объяснить, чего именно. Может быть, сырого подвала, керосиновой лампы, ударов сразу после порога или хотя бы той особенной тюремной вони, которую кино старательно прикрепляло ко всякому допросу, но её просто посадили в маленькой комнате лесного кордона, где стояли деревянный стол, три разных стула и железная печка, совершенно не справлявшаяся со сквозняком из-под двери. На окне намерзло столько льда, что стекло стало мутным, а в углу сохли две немецкие шинели, от которых пахло мокрой шерстью, табаком и человеческим потом. Руки Александры связали спереди тонким ремнём, достаточно плотно, чтобы не вывернуться, но не настолько, чтобы кисти онемели, а на распухшие пальцы правой руки кто-то даже посмотрел и заставил санитара приложить холодную тряпку. Никакого гуманизма в этом не было: немцы просто слишком старались доставить дорогую вещь неповреждённой, и именно эта забота пугала сильнее удара прикладом.