Вайс вошёл через несколько минут после переводчика, хотя Александре показалось, что она просидела значительно дольше. Майор снял перчатки, положил их на край стола, стряхнул с рукава несколько снежинок и сел напротив, не произнеся ни слова. Всё в нём раздражало Александру своей обыкновенностью. Не было ни победной улыбки, ни злорадства, ни желания подойти к пленнице и объяснить, как тщательно он готовил ловушку. Высокий, худой, с лицом человека, которому война мешает нормально высыпаться, Вайс выглядел скорее уставшим штабным офицером, чем тем самым охотником, из-за которого люди несколько недель ползали по снегу, начинали сомневаться в каждом хорошем укрытии и подозревали злой умысел даже в удобно стоящем пне. Если бы Александра увидела его в старой жизни где-нибудь в очереди у кассы, то, вероятно, решила бы, что перед ней бухгалтер, преподаватель или очень неприятный начальник отдела, умеющий увольнять человека так спокойно, будто просто исправляет ошибку в таблице.

Переводчик оказался мужчиной лет тридцати пяти с тонкими усами и усталыми глазами. На нём сидела полевая форма без заметных Александре знаков различия, поверх которой он накинул короткую шинель. Русский язык мужчина знал хорошо, хотя произношение местами выдавало немца: мягкие согласные давались хуже, а некоторые слова он строил слишком правильно, словно перед разговором вспоминал учебник. Он поставил стул немного в стороне между Вайсом и Александрой, раскрыл блокнот, но майор жестом велел пока не писать. Потом Вайс посмотрел пленнице в лицо, медленно перевёл взгляд на её руки и что-то произнёс по-немецки.

Александра не поняла почти ничего. Несколько немецких слов она успела запомнить за последние недели, знала звания, команды, ругательства и то самое Fuchs, которым люди Вайса обозначали Лисицу, но построить из длинной фразы смысл не смогла. Это внезапно дало странное преимущество: пока переводчик собирался говорить, Александра видела самого майора, видела, как он следит за ней, и поняла, что пауза между немецкой фразой и русским переводом интересует его не меньше ответа. Вайс сперва наблюдал лицо человека, ещё не знающего вопроса, потом ждал момента узнавания и только после этого слушал слова.

— Майор спрашивает ваше полное имя, — перевёл мужчина, слегка поворачиваясь к пленнице. Он произнёс это ровно, не добавляя угрозы от себя, а Вайс в это время продолжал смотреть прямо в глаза Александре.

Ответ был очевидным и одновременно мерзким. Александра почувствовала, как язык на долю секунды отказывается произносить чужое имя, но именно эту задержку немец и ждал, поэтому она заговорила раньше, чем неприятное ощущение успело отразиться на лице. — Лидия Павловна Ветрова, — сказала она, положив связанные руки на колени. Потом чуть улыбнулась и добавила: — Полагаю, ради этой великой тайны не обязательно было собирать половину леса.

Переводчик передал ответ. Вайс выслушал, едва заметно кивнул и произнёс следующую фразу, после которой мужчина спросил уже о дате рождения. Этот факт Александра знала по документам и ответила сразу, затем без труда назвала довоенную профессию и место последней работы. Всё шло настолько просто, что в первые минуты появилось почти оскорбительное ощущение бессмысленности происходящего: ради чего немец месяц собирал донесения, таскал наблюдателей по лесам и в итоге поймал её живой, если теперь собирается читать анкету? Но после первых нескольких вопросов стало понятно, что именно он делает.

— В каком году вы окончили педагогическое училище? — спросил переводчик после очередной немецкой фразы. Он уже открыл блокнот и теперь записывал ответы, а Вайс положил перед собой небольшой лист, содержание которого Александра не могла разглядеть.

Она знала, что училище было. Знала, что Лидия там училась, и однажды даже увидела в памяти длинный коридор с зелёной краской на нижней половине стены. Год не приходил. Александра могла назвать приблизительно, вычтя несколько лет из возраста, но именно приблизительный ответ был бы хуже честной пустоты: Вайс наверняка уже имел правильную цифру и спрашивал не ради получения сведений.

— Не помню, — сказала она, не отводя взгляда. Потом пожала плечами и добавила с той небрежностью, которой сама не чувствовала: — После ранения я многое не помню. Вы, вероятно, именно поэтому и задаёте такие вопросы.

Переводчик передал фразу. Вайс посмотрел на лист, поставил маленькую отметку и спросил следующее. Как звали директора школы в первый год её работы? В какой деревне жила тётка отца? Когда Лидия вступила в Осоавиахим? Кто подписал её первый стрелковый зачёт? На часть вопросов Александра могла ответить приблизительно, часть не знала вовсе, а в одном случае память вдруг сама выбросила фамилию человека, которого она не помнила сознательно. Когда переводчик спросил о заведующем районным отделом образования, в голове возникло круглое мужское лицо, запах дешёвого одеколона и раздражённое «Ветрова, у вас опять дети на подоконнике сидят». Фамилия вырвалась раньше размышления.

Вайс поднял взгляд.

Александра сразу поняла, что попала правильно.

Это было хуже ошибки.

Когда она не знала ответа, немец ставил отметку. Когда вспоминала внезапно и точно, он смотрел уже не на бумагу, а на неё. Перед ним постепенно возникала невозможная в рамках обычной легенды картина: человек действительно не знает часть собственной биографии и одновременно достаёт из неё детали, которые невозможно было просто выучить по короткой справке. Если бы Александра была подготовленным агентом под именем Ветровой, её учили бы как раз самым простым фактам. Никто не стал бы заставлять разведчицу запоминать запах одеколона районного чиновника, забыв при этом сообщить год окончания училища.

— Вам нравится? — спросила Александра после очередной паузы. Переводчик недоумённо посмотрел, не понимая, кому предназначен вопрос, поэтому она кивнула на лист перед Вайсом и продолжила: — Получается хорошая коллекция противоречий?

Переводчик помедлил, потом всё-таки перевёл. Вайс услышал, чуть откинулся на спинку стула и впервые за весь разговор улыбнулся, но улыбка вышла скорее усталой, чем довольной. Он ответил коротко.

— Майор говорит, что противоречия полезнее согласующихся фактов, — передал переводчик. Сам он тоже посмотрел на лист, хотя прочитать записи с места не мог, и добавил уже от себя: — Когда всё совпадает, спрашивать больше нечего.

— Замечательная профессия, — сказала Александра. Она пошевелила пальцами, проверяя, насколько распухла правая кисть, и тихо добавила: — У нас есть человек, который наверняка нашёл бы с вашим майором множество общих тем.

Имя Савельева она не произнесла. Переводчик передал только первую часть, Вайс услышал и ничего не ответил, зато перешёл к другой пачке бумаг. На верхнем листе Александра заметила знакомую фамилию, напечатанную латиницей: WETROWA. Ниже стояла дата, и даже без знания немецкого языка она разобрала цифры — 17.11.41.

Вот ради чего её привезли.

Вайс задал следующий вопрос дольше обычного. Переводчик выслушал, уточнил одно слово, получил поправку и повернулся к Александре. — Майор спрашивает, что произошло с вами семнадцатого ноября, до того момента, когда вас обнаружили рядом с погибшей женщиной.

Александра смотрела не на переводчика, а на Вайса. Он уже знал основу. Екатерина мертва. Лидия со следами удушения. Пропавший оперативный документ. Потом провалы в поведении, стрельба, расследование и человек, который утверждает, что не помнит большую часть собственной жизни. Немец не спрашивал «как вы попали из будущего», потому что до такого вывода не добрался и, возможно, никогда не доберётся. Он спрашивал единственное, что имело смысл для разумного человека 1942 года: где находится момент разрыва.

— Меня пытались убить, — сказала Александра после короткой паузы. Она выбрала ту часть правды, которую можно было дать без всякой пользы противнику, и продолжила: — Я очнулась возле мёртвой напарницы. Память была нарушена. Остальное вы уже знаете из своих бумажек лучше меня.