— Ветрова, — обратился он к ней официально, и Александра сразу почувствовала неприятность. Савельев посмотрел на немецкий автомат в её руках и протянул ладонь. — Оружие отдайте.

Она даже не поняла сначала. — Что?

— Автомат. И если у вас есть нож, пистолет или что-либо ещё, тоже.

Александра медленно посмотрела на протянутую руку, затем на лицо Савельева. — Я только что помогла вам захватить станцию с этим автоматом, если ты не заметил.

— Заметил. Теперь отдайте.

— Почему?

Савельев не торопился. Он опустил руку, явно понимая, что приказывать здесь бессмысленно, и заговорил спокойнее. — Потому что вы вернулись из немецкого плена после допроса сотрудником разведки противника. До завершения проверки оружие вам не положено, самостоятельно покидать расположение тоже. Это не арест и не обвинение, Александра. Это обычная процедура, которой вы сами потребовали бы для любого другого человека на вашем месте.

Она ненавидела его особенно сильно за последнее предложение. Не потому, что Савельев ошибался, а потому что был совершенно прав. Если бы неизвестный разведчик провёл почти двое суток у немецкой разведки, вернулся вместе с наступающими частями и заявил, что всё в порядке, Александра первой спросила бы, почему его ещё не проверили.

— Ты мог подождать хотя бы час, — сказала она, сжимая автомат сильнее. Рядом Громов молчал, и его молчание тоже раздражало, хотя вмешайся он сейчас — раздражало бы ещё больше. — Дать мне поесть. Согреться. Сделать вид, что я хотя бы пять минут снова среди своих.

Савельев посмотрел на неё внимательнее, и в его лице появилось что-то человеческое, хотя голос остался прежним. — Могу дать поесть и согреться. Проверку это не отменяет. Чем раньше начнём, тем раньше закончится.

— И ты мне веришь?

— Да.

— Очень убедительно.

— Вера не отменяет работу.

Александра несколько секунд смотрела ему в глаза. Потом резко развернула автомат магазином вперёд и передала Савельеву. Он принял оружие обеими руками, сразу отдал бойцу рядом и ничего победного в этом жесте не было.

— Хорошо, — сказала Александра, чувствуя, как усталость снова превращается в злость. — Что ещё?

— Сейчас фельдшер. Потом отдельная комната, отдых. Утром поговорим о допросе, маршруте, людях Вайса и обо всём, что вы могли увидеть. Одежду тоже осмотрят, но не здесь и не сейчас.

— Какая щедрость.

— Стараюсь.

Она хотела ответить ещё что-нибудь, но передумала. Спорить с Савельевым, когда тот действовал правильно, было таким же бессмысленным занятием, как спорить с морозом. Можно ругаться сколько угодно, температура от этого не поднимется.

Комнату для Александры нашли в той же конторе, только с противоположной стороны от захваченных немецких документов. Маленькое помещение, стол, стул, узкая деревянная койка и окно, закрытое ставнями. Бывший немецкий кабинет почти ничем не отличался от десятков комнат, в которых она ночевала последние недели, но когда Савельев открыл дверь и показал внутрь, ноги остановились сами.

Александра смотрела на помещение и понимала, что там никого нет.

Никакого Вайса.

Никакого переводчика.

За спиной стоят свои.

Савельев не собирается пытать её и не собирается держать неделями.

Разум объяснял всё это последовательно и убедительно.

Тело отказывалось входить.

За последние сутки слишком часто дверь закрывалась с другой стороны. Немецкий кордон, барак, контора, охранник. Закрытая дверь теперь перестала быть обычным предметом и превратилась во что-то, на что тело реагировало быстрее мысли: плечи напряглись, дыхание стало поверхностным, а взгляд сам проверил окно, расстояние до коридора и руку Савельева возле дверной ручки.

Громов заметил. Надя тоже, но оба остались молчать.

Павел стоял дальше всех, возле стены коридора, и именно он увидел больше остальных. Александра всегда боялась многого, как любой нормальный человек. Лидия в детстве боялась грозы, потом собственной первой охоты, перед фронтом — неизвестности. Но никогда не смотрела на дверь родного военного штаба так, словно за ней начинается чужая территория.

— Она останется открытой? — спросила Александра и сама разозлилась на то, как тихо прозвучал голос.

Савельев посмотрел на дверь, потом на неё. — Пока отдыхаете — да. На ночь поставят человека в коридоре, но запирать не будут. Устраивает?

Она кивнула.

Только после этого вошла.

Павел остался снаружи и долго смотрел вслед женщине, которую все вокруг продолжали называть Лидией Ветровой. Немцы пытались доказать, что она стала другой после сторожки, Савельев проверял, кем она не является, Громов принимал её настоящее имя без объяснений, а сама она помнила старый ружейный ремень и Волчий ход, но не могла вспомнить первый школьный день собственной жизни. Теперь к этим противоречиям добавилось ещё одно: советская дверь пугала её не как человека, вернувшегося домой, а как пленницу, которой пока не объяснили, действительно ли клетка закончилась.

Павел не знал, кем стала его дочь после той ноябрьской ночи, и впервые перестал убеждать себя, что всему виной один только удар по голове. Он всё ещё не был готов назвать стоящую за дверью женщину чужой, но уже видел слишком многое, чтобы продолжать считать её прежней Лидкой без единого сомнения. Самое страшное заключалось в другом: чем внимательнее он смотрел, тем меньше ему хотелось требовать от неё вернуть ту, прежнюю дочь, словно это вообще находилось в её власти.

На следующее утро Александра проснулась ещё до того, как за окном посерело небо, и первые несколько секунд не поняла, где находится. Над лицом висел низкий деревянный потолок с чёрной трещиной между досками, справа стояла железная печка, уже почти остывшая, а из коридора доносились приглушённые голоса и шаги часового. Всё было знакомо, всё принадлежало своим, но тело не поверило ни потолку, ни печке, ни русской речи. Александра открыла глаза и сразу посмотрела на дверь. Только потом на окно. Следом на стул, где вечером Савельев велел оставить одежду, и лишь после этого вспомнила лесную станцию, Надю, Громова, Павла и немецкий автомат, который у неё забрали почти сразу после освобождения. За ночь никто не пришёл. Никто не пытался допрашивать, не ставил перед ней Вайса, не водил по коридору переводчика, но дверь всё-таки оказалась закрыта снаружи. Савельев обещал не запирать, однако часовой, видимо, решил проявить аккуратность и накинул простой крючок, чтобы никто из проходящих не заглядывал внутрь. Для нормального человека это была мелочь. Александра поняла устройство замка по звуку, когда попробовала нажать на ручку и дверь не подалась, и в следующую секунду обнаружила себя стоящей посреди комнаты босиком, с колотящимся сердцем и руками, уже ищущими, чем можно разбить окно.

Она остановилась только потому, что услышала за дверью шорох. Часовой, разбуженный движением, спросил, всё ли в порядке, и Александра несколько мгновений смотрела на деревянное полотно, словно от ответа зависело, кто из них сейчас окажется по какую сторону фронта. Потом заставила себя вдохнуть и сказала, стараясь удержать обычный голос: — Открой. Просто открой дверь, и всё будет в порядке. — Боец снаружи задвигался, крючок звякнул, створка сразу подалась, а в проёме появилось растерянное лицо совсем молодого красноармейца, который явно ожидал чего угодно, кроме женщины в шерстяных носках, уставившейся на него как на последнего немецкого охранника. Александра отступила, провела ладонью по лицу и уже спокойнее добавила: — Больше не закрывай снаружи. Если Савельев будет ругаться, скажи, что я разрешила свалить всё на меня.

Парень кивнул слишком быстро и пообещал не закрывать. Александра вернулась к койке, села и только теперь заметила, что дрожат пальцы. От холода или от двери, она не стала разбираться. Всё равно ответ ей не понравился бы. Плен оказался не тем событием, которое заканчивается в момент, когда тебя вытаскивают к своим. Немцы перестали стоять рядом, а тело ещё не получило соответствующего приказа и продолжало жить так, словно чужая рука вот-вот снова ляжет на плечо. Это проявлялось в мелочах, совершенно унизительных своей простотой. Когда вечером фельдшер попросил снять маскхалат, Александра сначала проверила, где окно. Когда Савельев сказал полное имя «Лидия Павловна Ветрова», она дёрнулась раньше, чем поняла, кто говорит. Когда Надя попыталась оставить ей на ночь собственный карабин — исключительно потому, что Александра привыкла спать рядом с оружием, — Савельев забрал и его, и раздражение от этого было настолько сильным, будто у неё отняли не кусок дерева с металлом, а право самой выбирать, каким боком лежать на койке.