— Нет. Издалека лиц не разобрать.

— Задержанные?

— Барак у южного края. Один раз выводили двоих мужиков таскать груз.

Колесов посмотрел на западный выезд. — Дорога?

— Одна широкая, вторая южнее. Западную проверяет пост.

— Значит, штурмовать шестерыми точно не будем.

Надя ничего не сказала.

Она уже знала.

Громов был прав.

Операция нужна.

Не бросок.

Колесов отправил одного человека обратно к передовому пункту с подтверждением станции и просьбой подтянуть стрелковое отделение. Круглов остался держать западный подход. Сам сержант повёл Надю и Митрохина к восточному краю, чтобы закончить маршрут и проверить последние следы.

Берёза стояла у развилки.

Надя заметила ветку.

Потом царапины.

Остановилась.

Одна.

Две.

Три.

Четыре.

Пять.

— Стойте.

Колесов подошёл.

— Что?

— Это Александра.

— Опять уверена?

— Да.

Она потрогала линии.

Свежие.

Совсем.

Одна ещё хранила маленькую полоску древесной пыли.

— Но знак другой.

— В смысле?

— Мы делали три.

Колесов посмотрел.

— Здесь пять.

— Я вижу.

— Может, сорвалась рука.

Надя покачала головой. — Нет. Она умеет считать до пяти даже в плену.

Митрохин тихо усмехнулся, но сразу стал серьёзным.

— Значит, что?

Надя смотрела на дерево.

Три означают: ведут против воли.

Две лишние.

Нового знака не существовало.

Но Александра не могла передать длинное сообщение.

Только изменить знакомое.

Сделать его неправильным специально.

— Срочно, — сказала Надя.

Колесов нахмурился. — Почему?

— Потому что маршрут уже подтверждён. Она знает, что мы можем идти следом. Ей незачем снова сообщать то же самое пятью линиями. Значит, изменилось что-то ещё.

Круглов, подошедший сзади, посмотрел на станцию. — Там грузятся.

Надя кивнула. — Уходят.

Колесов медленно провёл ладонью по подбородку. — Логично.

— Не только логично. След совсем свежий.

Сержант присел у дороги.

Посмотрел на снег.

Возле берёзы были следы ящиков, сапог и саней.

— Недавно таскали груз.

Надя почувствовала, как сердце начинает стучать быстрее.

На этот раз она не сказала «час».

Не сказала «два».

Ждала.

Колесов потрогал края следа, потом кивнул. — Свежо. Не скажу насколько.

— Спасибо.

Он усмехнулся. — Учишься.

С запада донёсся звук двигателя.

Один.

Потом второй.

Немцы прогревали машины.

Надя посмотрела на тёмные крыши станции между деревьями.

До неё несколько километров.

В бараке, вероятно, сидела Александра.

Рядом Павел.

Вайс собирал бумаги.

А их люди только начинали подходить.

— Посыльный успеет? — спросила Надя.

Колесов посмотрел на дорогу, по которой уже исчез красноармеец.

— Должен.

— Если они выйдут раньше?

— Тогда будем вести.

— Не атаковать?

— Если появится возможность без самоубийства — ударим по хвосту. Если нет, пойдём следом.

Надя сжала карабин.

Хотелось возразить.

Но теперь она уже понимала цену каждого «если».

Колесов посмотрел на пять царапин ещё раз. — Хорошо придумала.

Надя едва заметно улыбнулась. — Я её плохо учу.

— Похоже, обе друг друга портите.

Они начали отходить к наблюдательной позиции.

На станции взревел двигатель грузовика.

Потом погас.

Кто-то выругался.

Двигатель снова попытались запустить.

Немцы ещё не уходили.

У них оставалось немного времени.

Надя обернулась на берёзу. Пять свежих линий белели на тёмной коре, слишком маленькие для любого человека, который не знал, что именно искать. Александра не могла написать, сколько вокруг солдат, не могла сообщить, где сидит Вайс и куда собирается двигаться колонна. Она просто испортила знакомый знак двумя лишними царапинами.

Этого хватило.

Надя поняла главное.

До рассвета станция опустеет.

К полуночи лесозаготовительная станция окончательно перестала притворяться местом, где собираются провести ночь. Днём немцы ещё топили барачную печь, сушили возле неё рукавицы, ругались из-за застрявшей на зимнике машины и позволяли себе сидеть возле полевой кухни с жестяными кружками, но после наступления темноты вся эта обманчивая размеренность исчезла. Во дворе без конца хлопали двери, солдаты вытаскивали из конторы ящики и папки, возле западных ворот уже стояли запряжённые сани, а исправный грузовик то заводили, то глушили, словно водитель никак не мог решить, стоит ли тратить горючее сейчас или лучше дождаться окончательного приказа. Из трубы пилорамы шёл тонкий дым, над складами горели два керосиновых фонаря, и при их свете снег казался не белым, а грязно-жёлтым, испещрённым отпечатками сапог, колеями и тёмными пятнами пролитого топлива. Сама станция была невелика: контора, длинный рабочий барак, пилорама, два склада, несколько сараев и старая ограда, которую прежние хозяева ставили от скота, а не от вооружённых людей. В другом месте подобное хозяйство можно было бы захватить десятком решительных солдат, но здесь вокруг лежал лес, а за каждой чёрной стеной начинался ещё один путь для отхода, скрытого поста или чужого выстрела.

Александра знала устройство станции уже почти наизусть. За несколько часов, проведённых в бараке, она научилась различать охранников по шагам, поняла, что у восточных ворот обычно стоит один человек, а второй большую часть времени греется возле склада, запомнила, в каком окне конторы чаще всего появляется Вайс и сколько секунд проходит между открывшейся наружной дверью и появлением переводчика. Всё это происходило само собой, без отдельного усилия, и именно на такие мелочи Павел теперь смотрел с особенным вниманием. Он сидел на соседних нарах, грея связанные руки под мышками, и время от времени замечал, куда поворачивается дочь, хотя делал вид, будто занят собственными замёрзшими пальцами. Александра знала этот взгляд. Не немецкое холодное наблюдение Вайса, где всякая реакция становилась ещё одной строкой в блокноте, а куда более неприятное отцовское узнавание, постепенно упиравшееся в пределы собственной памяти. Лидия могла потерять имена, забыть школьные годы и не вспомнить тётю Машу; значительно труднее было объяснить, почему она считала охранников, отмечала углы прострела и всякий раз, услышав во дворе новые шаги, сперва смотрела на выходы и только потом на человека.

— Ты опять считаешь, — негромко сказал Павел, не поворачивая головы. Он сидел, вытянув вперёд ноги в тяжёлых сапогах, и говорил так тихо, что пожилая женщина на соседних нарах продолжала дремать, прижав платок к щеке. — Сколько их там теперь, двадцать три или двадцать четыре?

Александра покосилась на отца и с некоторым раздражением ответила: — Двадцать два точно видела. Ещё трое могут быть внутри конторы или у западной дороги, поэтому от двадцати двух до двадцати пяти, если тебе так хочется знать, — она слегка повела связанными запястьями, стараясь удобнее устроить между ладонями короткий ржавый гвоздь, найденный Семёном под досками нар. — И хватит смотреть на меня так, будто я неправильно ем ложкой.

Павел усмехнулся, провёл языком по сухим губам и только тогда перевёл взгляд на неё. — Ложку ты как раз держишь нормально, тут немцы ничего не испортили. А вот людей раньше не считала всякий раз, когда входила в комнату, — спокойно произнёс он, после чего едва заметно кивнул на гвоздь. — Верёвка поддаётся или только руки себе распарываешь?

— Поддаётся, — сказала Александра, вновь принимаясь тереть волокна у самого узла. Верёвка была не особенно толстой, но за день успела натянуться, а тупой гвоздь скорее мял её, чем резал; на большом пальце уже выступила кровь, смешиваясь с ржавчиной. — Если ничего не изменится, к утру я либо освобожусь, либо заболею столбняком, а немцы получат ещё одну медицинскую загадку в дополнение ко всем остальным.