— Вот здесь вас держали? — спросил Громов, показывая Глуховку.

— Да.

— Когда вывели Павла?

— Утром позавчера. Может, днём. Небо серое было, времени не понять.

— Сколько охраны?

— Четверо рядом. Ещё немцы во дворе.

— Пешком?

— Сначала пешком. Сани у ворот стояли, но на них ящики грузили.

— Документы? — спросил Савельев.

— Бумаги, наверное. Папки. Один немец всё ругался, что мокрые.

Колесов указал на длинный зимник. — Сюда пошли?

Степан Лукич наклонился. — Нет. Сначала севернее, вот к ручью. Там дорога раздваивается.

— Короткая и длинная.

— Да.

— Павел говорил, что короткой нет?

Мужчина посмотрел удивлённо. — Откуда знаете?

— Местные рассказали.

— Тогда да. Немец орал, карту тыкал. Павел сказал, мост сгнил и машина не пройдёт. Переводчик спросил, сани пройдут ли. Он ответил, что ледяная корка плохая, лошадь ногу сломает.

— Правда? — спросила Надя.

— Наполовину. Сани пройдут, если знать где. Машина — нет.

— Значит, тянул время, — сказал Колесов.

Степан Лукич кивнул. — Он всю жизнь так. Врёт редко, но правду даёт такую, что человеку ещё хуже.

Александра неожиданно улыбнулась.

Фраза показалась знакомой.

Не памятью.

Характером.

Возможно, часть того сухого упрямства, с которым она сама спорила с Громовым, принадлежала не только Александре Морозовой.

Савельев заметил улыбку.

— Что?

— Ничего. Продолжайте.

Степан Лукич некоторое время молчал. Потом посмотрел на Александру.

— Я сначала не хотел говорить.

— О чём?

— Про немца.

Громов выпрямился.

Савельев положил карандаш на бумагу. — Какого немца?

— К Павлу офицер приезжал.

Александра почувствовала, как всё внутри собирается.

— Когда?

— Перед тем как его увели. Вечером. Не комендант, другой.

— Опишите.

Степан Лукич задумался. — Высокий. Худой. Лицо узкое. Волосы светлые или седые у висков, не разглядел. Шинель хорошая, перчатки чистые. С ним переводчик и ещё один молодой офицер.

Надя посмотрела на Александру.

Пахомов описывал похожего человека.

Анна тоже.

Вязовская переправа дала лицо.

Конрад Вайс.

— Он представился? — спросил Савельев.

— Не слышал.

— Почему вы решили рассказать только сейчас?

Гриднев опустил глаза. — Потому что спрашивал про неё.

Он кивнул на Александру.

— Что именно? — спросила она.

Мужчина потёр повязку на руке. — Нас в амбаре держали. Павла вывели в соседнюю комнату, но стена дощатая, слышно. Переводчик говорил громко. Немец сам почти по-русски не мог.

Савельев коротко посмотрел на Громова.

— Вопросы помните?

— Не все. Сначала где дочь училась. Где работала. Кто стрелять научил.

— Это уже есть в документах, — сказал Савельев.

— Потом стал спрашивать странное.

Александра не двигалась.

— Какое?

Степан Лукич посмотрел на неё и на мгновение снова увидел не Александру, а дочь человека, сидевшего рядом с ним в немецком амбаре.

— Какой Лидия была ребёнком, — произнёс он. — Боялась ли крови. Плакала ли после первого убитого зверя. Исчезала ли куда-нибудь надолго до войны. Были ли у неё учителя, про которых семья не знала. Не проходила ли тайных курсов.

В комнате стало тихо.

Даже печь будто перестала трещать, хотя огонь продолжал гореть.

— Что Павел ответил? — спросил Громов.

— Сначала ничего. Потом сказал, что дочь была учительницей и детей учила читать, а не людей убивать.

Александра закрыла глаза на секунду.

Это звучало как Павел.

Не потому, что она помнила.

Потому что хотела помнить именно таким.

— Немец разозлился? — спросила Надя.

— Нет. Вот это и было хуже. Он слушал спокойно. Потом спросил, могла ли Лидия после сильного удара стать другим человеком.

Александра открыла глаза.

Савельев замер с карандашом.

— Точно так сказал?

— Переводчик сказал. Может, немец иначе. «Измениться после ранения». Или «стать другой». Павел ответил, что человек после удара может забыть, но не получает чужую жизнь.

Последние слова прошли по Александре медленно и тяжело.

Не получает чужую жизнь.

Павел произнёс их немцу, ещё не увидев дочь после сторожки.

Возможно, просто защищал.

Возможно, не понял вопрос.

А возможно, сам уже боялся чего-то, о чём Александра пока не знала.

— Ещё что-нибудь? — спросил Савельев.

Степан Лукич кивнул. — Немец показал бумагу и спросил про семнадцатое ноября. Павел сказал, что в этот день дочери рядом не было и он ничего не знает. Тогда офицер спросил, какой она была до фронта. Не хорошая или плохая. Именно взрослая ли, самостоятельная ли, как говорила, как смотрела.

Александра почувствовала ладонь Нади на собственном рукаве.

Девушка не сжимала.

Просто касалась.

Реальный предмет.

Настоящий человек рядом.

— Потом офицер ушёл, — закончил Степан Лукич. — А утром Павла забрали с проводниками.

Савельев медленно положил карандаш.

— Теперь маршрут нужен нам быстрее.

Громов уже смотрел на карту.

Колесов провёл пальцем по длинному зимнику.

Надя не убирала руки.

Александра смотрела на обозначение Глуховки и понимала, что Вайс снова опередил их не в бою и не на карте. Он не организовал арест Павла, не послал жандармов в сторожку и не заставил старосту вспомнить старую обиду. Немец просто увидел фамилию в обычном списке и первым понял, кого получил.

Павел Ветров был нужен отступающим частям как проводник.

Местной комендатуре — как подозреваемый.

А Вайсу — как человек, знавший Лидию раньше всех остальных.

— Он будет сравнивать, — сказала Александра.

Савельев посмотрел на неё.

— Да.

— Документы и рассказы ему уже не подходят. Нужен отец.

— Да.

Громов свернул карту. — С утра передовая двигается к восточному краю Чернопадского леса. Колесов готовит людей. Решение об операции получим после подтверждения маршрута.

Александра поднялась.

— Я иду.

Капитан выдержал короткую паузу. — Идёшь как стрелок. Остальное остаётся так, как решили.

— Надя ведёт наблюдение. Колесов командует боем. Я не меняю задачу одна.

— Хорошо.

Степан Лукич посмотрел на неё.

— Найди его, Лидка.

Александра повернулась.

Имя снова оказалось чужим и собственным одновременно.

— Найду, — ответила она.

Громов не поправил.

Савельев тоже.

Надя только крепче сжала её рукав и сразу отпустила.

За окнами ночь окончательно накрыла посёлок. Западный лес стоял чёрной стеной, скрывая зимники, кордоны, немецкие посты и человека, чью ладонь тело Александры помнило лучше, чем собственное детство. Где-то там Павел Ветров продолжал спорить с охраной, портить немцам дороги и отвечать на вопросы о дочери, которой уже не существовало в прежнем виде.

Вайс больше не искал, кто научил Лисицу стрелять. Он нашёл человека, способного рассказать, кем Лидия Ветрова была до сторожки, и теперь держал его по другую сторону фронта.

Утром третьего дня Глуховка ещё оставалась немецкой, но уже перестала принадлежать немцам по-настоящему. Такое состояние населённого пункта Александра за последние недели научилась узнавать без всяких разведывательных донесений. Вокруг деревни ещё стояли посты, в бывшем правлении продолжал работать телефон, по дороге сновали солдаты, а у крайнего дома даже коптила полевая кухня, но всё это выглядело временным, словно люди не жили здесь, а собирали вещи после слишком затянувшегося визита. На снегу возле западной дороги тянулись колеи саней, у забора валялись пустые ящики, из окон правления исчезли занавески, которыми ещё вчера закрывали свет, а возле сарая кто-то бросил тяжёлую железную печную трубу, хотя в любой другой день немцы обязательно заставили бы местных погрузить её в обоз вместе с остальным полезным железом. Отступление всегда начиналось с мелочей. Люди ещё исполняли приказы, но переставали заботиться о том, что останется после них, и это было надёжнее любого флага на карте.