Рихтер, всё ещё стоявший у двери, раздражённо вздохнул. — Это будет долгий час.

Вайс не повернул головы. — Тогда можете не присутствовать.

Гауптман остался.

Павел слушал переводчика.

И впервые его выражение изменилось.

Не сильно.

Только взгляд стал тяжелее.

Он понял, что немецкий офицер знает о дочери больше, чем должен был знать случайный комендант.

Степан Лукич заснул после разговора почти сразу. Фельдшер уложил его на лавку в дальней комнате, накрыл полушубком и запретил будить хотя бы два часа. Савельев не спорил. Оперуполномоченный успел получить достаточно, чтобы начать проверку, и теперь сидел у Громова над картой, сопоставляя слова свидетеля с прежними донесениями.

Оказалось, история лесника уже появлялась трижды.

Двое красноармейцев, вышедших из окружения неделю назад, говорили о человеке по имени Палыч, который показал им старую просеку возле Чёрной Пади. Женщина с двумя детьми, добравшаяся до освобождённой деревни севернее, рассказывала о леснике, предупредившем семью про немецкий список на отправку. Ещё один местный сообщал, что неизвестный человек передал подпольщикам время движения немецких саней по зимнику. Фамилии никто не знал или не назвал. Один Палыч легко мог быть тремя разными людьми, и до рассказа Гриднева связывать сведения не имело смысла.

Теперь карта складывалась.

Павел Ветров не создавал большую сеть.

Не управлял партизанами.

Он просто находился в правильном месте, знал лес и помогал тем, кто появлялся рядом. Именно такие люди часто оказывались полезнее громких подпольных командиров, существовавших только в послевоенных рассказах. Они не составляли отчёты о количестве спасённых и не планировали красивую легенду. Показывали тропу. Давали хлеб. Прятали раненого. Потом однажды ошибались в человеке, которому доверяли, и попадали в сарай.

— Старосту нужно найти, — сказал Савельев, обведя Глуховку карандашом. — Если отступил с немцами, может быть при комендатуре. Если остался, узнаем больше о задержанных.

— До Глуховки ещё нужно дойти, — ответил Громов. Он стоял у окна и смотрел на дорогу, по которой двигалась новая группа сапёров. — Передовая рота выйдет к лесному краю не раньше завтра. Отдельную разведку глубоко сейчас не пошлют.

Александра сидела у стола. Надя устроилась рядом и переписывала названия зимников в свой блокнот.

— А если задержанных уже вывели? — спросила Александра.

Громов повернулся. — Скорее всего, вывели.

— Тогда завтра будет поздно.

— Возможно.

— Ты опять.

— Это война. Здесь большинство хороших решений принимаются позже, чем хотелось бы.

Александра посмотрела на него с раздражением. — Очень удобная мудрость.

— Она не мудрость. Просто плохая новость.

Савельев провёл пальцем по карте. — Нам не обязательно сразу догонять конкретную группу. Если Гриднев прав, немцы используют несколько зимних дорог и промежуточный кордон. Перевозка задержанных связана с эвакуацией архива. Значит, маршрут можно восстановить по более крупным признакам.

— Саням нужен проход, — сказала Надя. — Если снег глубокий, они не уйдут куда угодно.

— Именно, — ответил Савельев. — Проводник нужен потому, что вариантов мало, а карты плохие.

Александра посмотрела на девушку. Надя уже не ждала приглашения к разговору. Просто видела задачу и добавляла нужную часть.

Громов развернул ещё один лист. — Предварительно работаем так. Колесов получает две группы и проверяет восточные выходы из Чернопадского леса. Крылова собирает у местных сведения по старым зимникам. Ветрова…

Он остановился.

Александра подняла голову.

— Что Ветрова?

— Остаётся с парой до получения задачи.

— Очень содержательно.

— Потому что пока задачи нет.

— Можно проверить дорогу от посёлка к Чёрной Пади.

— Она ещё за немецким охранением.

— Не вся.

— Александра.

Она услышала предупреждение.

И всё равно продолжила:

— Ты боишься, что я побегу.

— Да.

Прямой ответ заставил замолчать.

Громов подошёл к столу. — Не потому, что считаю тебя глупой. Потому что ты уже сейчас пытаешься превратить отсутствие приказа в основание придумать собственный.

— Там живой человек.

— Там много живых людей.

— Я знаю.

— Тогда не говори так, будто речь только о Павле.

Александра сжала пальцы.

Савельев смотрел на них обоих, но не вмешивался.

Надя перестала писать.

Громов продолжил уже тише:

— Мы пойдём. Если установим маршрут и получим приказ, пойдём. Но не сегодня вдвоём по словам одного измученного свидетеля. Вайс уже пытался заставить тебя выбрать коридор. Теперь знает, что живой захват возможен. Не подарим ему второй шанс только потому, что фамилия в сарае оказалась знакомой.

В словах не было жестокости.

Поэтому они причиняли сильнее.

— Хорошо, — сказала Александра.

Громов прищурился. — Правда?

— Нет. Но выполнять буду.

— Этого достаточно.

Надя снова взяла карандаш.

Савельев закрыл одну из папок. — Есть ещё вопрос. Если немцы уже связали Павла с Лидией, Вайс может использовать его не только как проводника.

— Уже использует, — сказала Александра.

— Доказательств пока нет.

— Получит.

— Вероятно.

— Ненавижу это слово.

— Зато оно удерживает людей от глупостей.

Громов сел на край стола, вытянув ногу. — Если Вайс узнает, что отец жив и у него в руках, прямой вызов маловероятен.

— Почему? — спросила Надя.

— Потому что он не идиот, — ответила Александра. — Записка «приходи одна» сработала бы только на человека, который совсем перестал думать.

— Но сам факт может повлиять.

— Да.

Савельев посмотрел на неё. — Поэтому не исключено, что сведения позволили выйти намеренно.

Александра медленно повернулась. — Гриднев?

— Не обязательно специально отпущен. Но охрана могла оставить путь слабее, если кто-то хотел, чтобы весть о Павле дошла до вас.

— Он сказал, что дверь забыли закрыть во время обстрела.

— Так и могло быть.

— Ты подозреваешь человека, который едва не отморозил руки?

— Я проверяю обстоятельства его выхода.

Степан Лукич в соседней комнате спал или делал вид.

Александра почувствовала вспышку злости. Потом вспомнила Дроздова, подброшенную кальку, немецкие листы и собственную привычку верить красивой версии раньше доказательств.

— Хорошо, — сказала она. — Проверяй.

Савельев слегка кивнул. Для него это было почти благодарностью.

Разведчики вернулись к вечеру с новыми сведениями. На северной дороге обнаружили след саней и около двадцати человек. Отпечатки уходили на запад, в сторону лесного кордона, отмеченного на старой карте как дом обходчика. Возле поворота лежал обрывок немецкой упаковочной бумаги и кусок верёвки. Никаких подтверждений, что именно по этому маршруту вели задержанных, не было, но колея подходила по времени.

Ещё одна группа привела местную женщину, знавшую зимники. Та подтвердила: после Чёрного ручья существовали два пути. Короткий шёл через низину и почти не использовался последние годы, потому что весной вода размыла настил. Длинный огибал каменный холм и выводил к западному лесному кордону. В сильный мороз короткая дорога иногда снова становилась пригодной, но только для саней. Машина могла провалиться.

Александра сразу вспомнила слова Гриднева.

Павел отказался показывать короткий путь, сказав, что дороги больше нет.

Он не просто упрямился.

Короткий маршрут мог позволить немцам вывести людей быстрее.

Павел заставлял их идти длинным.

Выигрывал время.

Для кого — не знал.

Может быть, для себя.

Может быть, для наступающих советских частей.

А может, просто не хотел помогать врагу больше необходимого.

К ночи Степан Лукич проснулся. Фельдшер дал ему кашу, проверил пальцы и разрешил продолжить разговор недолго. Савельев снова сел напротив, но теперь в комнате находились только он, Громов, Александра, Надя и Колесов. Разведчики уже разложили карту на столе.