Савельев пришёл после рассвета. Он не принёс папки сразу, только две кружки с горячей водой, в которую кто-то добавил немного заварки, и миску пшённой каши. Александра посмотрела на еду с подозрением, но оперуполномоченный поставил её на стол и уселся напротив, не разворачивая привычный блокнот. — Сначала ешьте, — сказал он, снимая перчатки и растирая покрасневшие пальцы. — Первый разговор будет через полчаса. Фельдшер уже дал заключение, тяжёлых повреждений нет. Кисть ушиблена, сотрясения, насколько он понимает, тоже нет. После еды придёт женщина из медчасти, проверит одежду и вещи. Потом поговорим отдельно.

— Очень уютное утро, — ответила Александра, придвигая миску. Каша оказалась густой, почти без соли, но горячей, и после первого глотка желудок вдруг напомнил, что за последние сутки его кормили случайно и мало. Она проглотила несколько ложек, почувствовала, как тепло распространяется изнутри, и только после этого спросила: — Дверь зачем закрыли?

Савельев поднял глаза. — Не закрывали.

— Крючок снаружи другого мнения.

Лицо Савельева изменилось едва заметно. Он посмотрел на дверь, потом снова на Александру и спросил уже без своей привычной сухости: — Кто поставил?

— Часовой. Видимо, решил, что так безопаснее.

— Я разберусь.

— Не надо его разбирать, он мальчишка. Просто объясни, что я от вас не собираюсь бежать через окно.

Савельев некоторое время молчал. Затем подвинул кружку ближе к ней и произнёс: — До окончания первичной проверки дверь будет открыта, если это не мешает другим. На ночь человек остаётся в коридоре. После завершения разбора ограничение снимем полностью, если ничего не появится.

— «Если ничего не появится», — повторила Александра и усмехнулась. — Ты умеешь поддерживать.

— Я не для поддержки.

— Я заметила.

Оперуполномоченный не обиделся. Он дождался, пока она доест, и лишь тогда достал блокнот. Разговор продолжался почти два часа, но ни разу не превращался в ту постановку, которую устраивал Вайс. Савельев не наблюдал за лицом, пока переводчик формулирует вопрос, не выкладывал справки двумя стопками и не пытался поймать человеческую личность на несоответствии собственному прошлому. Его интересовало другое, значительно проще и поэтому местами неприятнее. Какие вопросы задавали немцы. Какие ответы получила каждая сторона. Что Александра сообщила о Наде, Колесове, Громове, расположении советских частей, системе условных сигналов и состоянии наступления. Видела ли она карты на столе. Не просил ли Вайс передать что-либо своим. Не предлагал ли свободу за сотрудничество. Не дал ли предмет, который следовало принести обратно. Не касался ли кто-то одежды перед освобождением. Не мог ли на маскхалате остаться кусок металла, записка, химическая метка или что-нибудь ещё, смысл чего Александра не понимает.

Первые вопросы раздражали, следующие уже нет. Александра постепенно вошла в тот рабочий ритм, который сама использовала на стрельбище после любого происшествия: не «что ты чувствуешь», а «что было первым, что вторым, где стоял человек, что держал в руках». Она рассказала о довоенных вопросах Вайса, о педагогическом училище, Осоавиахиме, тётке Маше и семейных привычках. Потом о профессиональной части, где немец пытался понять, откуда у сельской учительницы взялся взрослый опыт анализа противника. Рассказала и о самой опасной своей фразе — той, где назвала Лидию в третьем лице. Савельев не перебивал. Только записал и попросил повторить точную формулировку.

— Он это заметил сразу, — сказала Александра, опустив взгляд на собственные руки. На правой кисти синела широкая полоса от удара, пальцы всё ещё плохо сгибались. — Спросил, почему я говорю «Лидия стреляла», а не «я стреляла». Я не стала выдумывать новую ложь. Сказала, что он именно этого и добивался.

— После этого отношение изменилось?

— Скорее метод. Он уже до того не верил в простую потерю памяти. Потом привёл Павла.

Савельев поднял глаза. — Для давления?

— Для сравнения. Это как раз важно. Павла не ставили к стене и не обещали расстрелять, если я не заговорю. Вайс использовал его как живую довоенную справку. Спрашивал привычки, стрельбу, детство, родственников. Павел несколько раз прикрывал меня, объяснял всё удушением и травмой, но немец видел, что отец сам замечает разницу.

— Ветров вам об этом говорил?

— Не прямо.

— Тогда откуда знаете?

Александра помолчала, вспоминая отцовский взгляд над разошедшимся шарфом, вопрос про ружьё и то самое «не знаю пока». — Потому что я тоже видела его лицо, Юрий. Не только Вайс умеет смотреть на людей.

Савельев снова записал, но на имени не зацепился. За последние недели Александра несколько раз случайно переходила с ним на имя, и оба делали вид, что это ничего не означает. Потом оперуполномоченный спросил о маршруте, кордоне, станции и знаках. Здесь пришлось говорить осторожнее. Система аварийных отметок относилась к собственной работе, но Вайс уже мог подозревать её существование, поэтому скрывать факт полностью было бессмысленно. Александра объяснила, какие знаки оставляла, когда впервые заметила интерес охраны и почему после пяти царапин решила больше не рисковать.

— Пять было не вашим условным обозначением, — заметил Савельев, листая предыдущие записи. — Крылова подтвердила.

— Не было. Я хотела показать срочность.

— Она поняла именно так.

Александра впервые за весь разговор улыбнулась по-настоящему. — Значит, всё-таки неплохо её научила.

— Она утверждает обратное.

— Правильно утверждает. Нельзя хвалить ученика слишком часто.

Савельев едва заметно усмехнулся, но сразу вернулся к делу. Последним вопросом он неожиданно попросил назвать всё, что Вайс не спрашивал. Александра сначала решила, что ослышалась. Потом задумалась и поняла смысл: отсутствие интереса тоже являлось информацией. Майор почти не касался текущих советских планов, не пытался выяснить точное положение штаба, не спрашивал имена командиров выше Громова и не предлагал никакой сделки. Его действительно интересовала Александра как человек, а не источник фронтовых данных.

— Вот это и беспокоит больше всего, — сказал Савельев, закрывая блокнот. Он некоторое время постукивал карандашом по обложке, затем добавил: — Если бы вы просто попали на допрос полевой разведки, всё было бы проще. Вас пытались не завербовать и не использовать. Вас изучали.

— Вайс тоже пришёл к этому выводу.

— К какому именно?

— Что я не Лидия в полном смысле.

Савельев посмотрел на неё внимательно. — Это мы знаем с ноября.

— Ты знаешь, что я не немецкий агент.

— Да.

— А кем я являюсь?

— Не знаю.

Александра усмехнулась. — Наконец честный ответ.

— Он всегда был таким.

Разговор закончился только потому, что пришла медсестра проверять одежду. Маскхалат, гимнастёрку, нижнюю рубаху, сапоги и даже шарф осмотрели отдельно. Металлические пуговицы прощупали, швы проверили пальцами, карманы вывернули. Александра стояла за ширмой в чужой рубахе и чувствовала себя не подозреваемой, а предметом, который вернули из ремонта и теперь ищут, не оставили ли внутри лишнюю деталь. Разум не возражал. После того, как она сама увидела, насколько аккуратно Вайс выстраивает операцию, мысль о метке на одежде не казалась паранойей. Но каждый раз, когда чужие руки брали её вещи, внутри появлялось глупое раздражение: опять кто-то решает, что ей можно надеть, что держать и куда выйти.

Винтовку тоже не вернули. Она стояла у Савельева в запертой комнате вместе с другим изъятым оружием, и отсутствие её ощущалось почти физически. Александра несколько раз ловила себя на том, что, выходя во двор, автоматически проверяет правое плечо, где должен лежать ремень, и каждый раз пальцы находят пустоту. Однажды Надя заметила это и ничего не сказала, только поправила собственный карабин так, чтобы оружие меньше бросалось в глаза. От такой деликатности стало ещё хуже. Александра почти предпочла бы привычную насмешку.