Павла допрашивали отдельно. Он вышел от Савельева ближе к вечеру второго дня после станции, злой, уставший и одновременно чем-то довольный. Увидев Александру возле кухни, старик подошёл, сел рядом на низкую лавку и попросил махорки у проходившего разведчика. Тот дал, Павел скрутил неуклюжую цигарку, закурил и только после первой затяжки сказал: — Хороший у вас человек этот Савельев. Таким в лес нельзя — все грибы сами признаются, где растут.

Александра рассмеялась. — Что спрашивал?

— Всё. Кого встретил, что немцы говорили, что Вайс спрашивал, зачем дорогу показывал, зачем камень перевернул, почему тебя дочерью называю, если ты половину родни не помнишь. Последний вопрос, правда, он не задал вслух, но я его в глазах видел.

— И что ответил?

Павел посмотрел на неё сквозь дым. — Что дочь моя после удара стала забывчивая и дурная, но всё равно моя.

Последние слова он произнёс спокойно, без нажима, однако Александра почувствовала знакомое внутреннее напряжение. Старик защищал её перед Особым отделом точно так же, как перед Вайсом, и уже второй раз эта защита рождалась раньше, чем уверенность. Он не знал правды, но явно решил сначала закрыть её от чужих вопросов и только потом задавать свои.

К вечеру Савельев получил первые результаты из документов. Основной блокнот Вайс действительно унёс, но в оставленной папке нашлось достаточно, чтобы подтвердить ход последних дней. Был приказ небольшой мобильной группе брать Ветрову живой при благоприятной возможности и не рисковать основной задачей ради захвата. Отдельно лежал перечень вопросов о довоенной Лидии: школа, семья, стрельба, привычки после ранения, реакция на кровь, возможные неизвестные периоды подготовки. Там же оказалась короткая запись, сделанная рукой Вайса после очной встречи с Павлом. Переводчик, уже давший первые показания, помог прочитать формулировку без домыслов: русская сохраняет отдельные фрагменты автобиографической памяти Лидии Ветровой, но демонстрирует зрелую личность и профессиональные навыки, происхождение которых довоенная биография не объясняет.

Савельев прочёл перевод вслух в небольшой комнате, где присутствовали Громов и Александра. Потом положил лист на стол и несколько секунд смотрел на него, словно немецкая фраза была не вражеским документом, а неприятным зеркалом. — Он дошёл дальше, чем мне хотелось бы, — сказал оперуполномоченный, проводя пальцем по краю бумаги. — Но не до объяснения. Здесь нет ни фантастики, ни будущего. Травма, нарушение личности, скрытая подготовка, неизвестный источник опыта. Вайс перечисляет обычные варианты.

— Потому что нормальный человек не пишет в отчёте: «в женщину вселилась сорокалетняя инструкторша из будущего», — отозвалась Александра. Она сидела у печки и держала руки над теплом, стараясь не смотреть на полное имя Ветровой в заголовке бумаги. — За такое его самого отправят к врачу.

Громов стоял у окна. До сих пор он почти не вмешивался в разбор, только отвечал на вопросы, когда Савельев сверял известные ему обстоятельства. Теперь повернулся. — Переводчик подтверждает, что предложения сотрудничать не было?

— Подтверждает, — ответил Савельев. — Более того, он говорит, что Вайс несколько раз прямо запрещал бить Ветрову и требовал сохранить в состоянии, пригодном для разговора. Захват был исследовательским. При отходе приказ изменили: брать только если не мешает эвакуации. Это совпадает с её рассказом и поведением на станции.

Александра посмотрела на Громова. — То есть можно вернуть мне винтовку?

Савельев вздохнул так, будто ждал вопроса. — После завершения формальной части.

— Ты говорил это вчера.

— Потому что вчера формальная часть не была завершена.

— А сегодня?

— Осталось сопоставить показания ещё двух освобождённых и осмотреть немецкую папку на возможную дезинформацию. К вечеру, если ничего не появится, ограничения снимаются.

Она хотела ответить резко, но Громов бросил на неё короткий взгляд. Не приказ молчать. Просто напоминание, что они уже обсуждали цену правильных решений. Александра выдохнула и кивнула. — Хорошо. До вечера переживу.

Савельев задержал на ней взгляд, будто удивился отсутствию спора, но мудро промолчал. Вечером оружие действительно вернули. Не торжественно и не под расписку из двадцати листов. Савельев принёс винтовку сам, поставил возле стола и сообщил, что формальное наблюдение снято, хотя полный письменный разбор ещё будет продолжаться. Александра протянула руку к ремню и неожиданно остановилась. Оружие стояло перед ней такое же, как шесть дней назад: тёмное дерево, оптика, царапина на ложе, оставленная ещё у Вязовки. Ничего с ним не произошло. И всё-таки взять сразу не получилось.

— Что? — спросил Савельев, заметив паузу.

— Ничего.

— Вы третий человек за два дня, который отвечает мне «ничего» именно тогда, когда явно что-то есть.

Александра взяла винтовку, проверила затвор и положила ладонь на дерево. Знакомый вес вернулся на место, и только теперь она поняла, насколько сильно ждала этого мгновения. — Теперь правда ничего, — сказала она, а Савельев, к счастью, не стал уточнять.

Громов пришёл после темноты. Он не выбирал романтический момент, просто закончил работу позже остальных и нашёл Александру во дворе возле штабного дома. Она стояла под навесом и чистила винтовку, хотя оружие уже было чистым. Снег падал медленно, почти вертикально, и на крыше лежал толстым мягким слоем. Недалеко красноармейцы таскали ящики, возле кухни кто-то ругался из-за дров, но под навесом было достаточно тихо, чтобы не повышать голос.

— Вернули, — сказал Громов, кивнув на оружие. Он снял перчатку и прислонился плечом к столбу, разгружая раненую ногу. После нескольких дней ходьбы хромота снова стала заметнее.

— Вернули, — ответила Александра и продолжила протирать уже протёртый металл. Потом заметила собственное занятие, раздражённо положила тряпку и усмехнулась. — Ещё немного, и я сотру с неё воронение. Видимо, так выглядит счастье от восстановления гражданских прав.

— Военных.

— Тем хуже.

Громов посмотрел на неё внимательнее. — Савельев всё снял?

— Формально да. Завтра ещё бумаги, но я снова свободный подозрительный человек с винтовкой.

— Тогда почти как раньше.

Александра улыбнулась. Некоторое время они молчали. Между ними уже давно существовали разговоры, которые никто не решался начать первым, и обычно война любезно приходила на помощь: появлялся связной, начинался обстрел, требовалось идти на задачу. Сейчас ничего не происходило. Снег падал, люди занимались своими делами, и у Громова с Александрой наконец осталось слишком много времени.

— Я знала, что ты не пойдёшь прямо за мной, — сказала она, глядя не на него, а на затвор винтовки. — Там, у Вайса, я почти сразу поняла. Если Надя вернулась и рассказала про мешок, ты не полезешь по той же ложбине, даже если след свежий.

Громов не ответил сразу. Потом спросил: — И злилась?

— Иногда.

— Справедливо.

— Нет. Вот в том и проблема, — Александра подняла голову и посмотрела прямо на него. — Я знала, что ты поступишь правильно. Знала, что короткий путь может стоить людей. Даже представляла, как ты стоишь над картой и объясняешь Колесову, почему нельзя ломиться вперёд. И всё равно каждый час думала: а вдруг не успеют? А вдруг решили, что рисковать нельзя вообще? А вдруг Вайс уведёт дальше, а вы будете всё ещё делать всё правильно?

Громов медленно снял вторую перчатку и убрал обе в карман. Лицо у него стало серьёзнее. — Я тоже боялся, что не успеем.

Александра ожидала объяснения, почему выбор был верен. Его не последовало.

— И всё? — спросила она.

— А что ещё?

— Можешь сказать, что другого варианта не было.

— Был. Пойти по короткому.

— И потерять людей.

— Возможно.

Она усмехнулась. — Савельев заразил всех этим словом.

— Полезное слово.

— Ненавижу.

Громов подошёл ближе. — Я стоял над картой и хотел отправить Колесова прямо за тобой. Очень хотел. Потом представил, как люди снова входят туда, где немцы уже один раз закрыли выходы, и понял, что если сделаю это только потому, что там ты, потом сам себе не прощу.