Митрохин выругался, но подчинился. Через минуту он уже прижимал огнём двух немцев у южного склада, пока Захаров обходил их справа. Война не остановилась ради того, чтобы объяснить, насколько исторически важен упущенный майор.

Савельев вошёл на станцию тогда, когда первая фаза боя уже была решена. Восточные ворота контролировал Колесов, север пилорамы занял Власов, а возле конторы оставались только несколько немецких солдат, пытавшихся пробиться к западному выходу. Оперуполномоченный двигался вместе с тремя бойцами, не изображая из себя штурмовика. Его интересовали люди, которых следовало взять живыми, и комнаты, где ещё несколько минут назад лежали бумаги.

Переводчика нашли в конторе. Мужчина не успел уйти вместе с Вайсом: пока складывал записи, русские вышли во двор, а затем огонь отрезал дверь. Он спрятался под окном с пистолетом в руке, но, увидев трёх автоматчиков, достаточно быстро пришёл к выводу, что верность германской разведке прекрасна только до того момента, пока требует умереть в чужом леспромхозе. Пистолет лёг на пол.

— Руки, — сказал Савельев по-русски и сам же показал жестом, хотя пленник понимал язык не хуже него. — Медленно. Ты нам живой значительно полезнее.

Переводчик поднял руки.

На столе лежали бумаги. Не главный блокнот Вайса — тот, судя по пустому месту возле раскрытой сумки, майор унёс. Зато остались списки задержанных, карты лесных дорог, несколько распоряжений комендатуры и папка с протоколами перевозок. Савельев не бросился листать их посреди стрельбы. Он просто захлопнул открытую папку, велел одному бойцу стоять у стола и сказал: — Ничего не трогать, даже если кажется мусором. Особенно если кажется мусором.

Колесов появился в дверях через несколько минут, весь в снегу и копоти. — Вайс ушёл юго-западом. Круглов зацепил хвост, одного положил, ещё один, кажется, ранен, но основные ушли.

Савельев посмотрел на него. — Погоня?

— Нет.

— Правильно.

— Спасибо за разрешение задним числом.

— Всегда пожалуйста.

Оба разговаривали так буднично, будто за стеной не стонали раненые и не горел сарай. Возможно, именно благодаря этой будничности люди и оставались способны работать после нескольких часов боя.

Станция сдалась не одним красивым мгновением, а постепенно. Сначала прекратил огонь пулемёт у пилорамы. Потом двое солдат у западного склада бросили оружие, увидев, что отход отрезан. Один немец ещё минут десять прятался в сарае и стрелял через щель, пока граната, брошенная рядом с дверью, не убедила его, что следующая может оказаться внутри. Круглов вернулся с западной дороги, приведя двух пленных. Стрелковое отделение Власова потеряло одного человека убитым и двух ранеными; у группы Колесова Митрохина задело осколком в бедро, однако тот продолжал ходить и заявлял всякому, кто пытался усадить его на землю, что вторая нога у него совершенно исправна.

К тому моменту, когда Громов получил сообщение «станция взята», Александра уже находилась возле восточного склада. Её обнаружили не как потерянного ребёнка, которого торжественно возвращают семье. Она сама привела последних гражданских к людям Колесова, всё ещё держа немецкий автомат, и первым делом потребовала узнать, дошла ли Надя. Один из разведчиков усмехнулся и сообщил, что Крылова как раз половину операции пролежала на склоне, командуя чужими секторами так уверенно, будто родилась с биноклем в руках.

Надя появилась через несколько минут. Она спускалась с наблюдательной позиции уже после разрешения Колесова и сперва шла быстро, потом увидела Александру и почти побежала, но в последний момент замедлилась. Александра тоже стояла неподвижно. Обе вдруг оказались в странном положении людей, которые за последние сутки успели мысленно представить множество вариантов встречи, но не придумали, что делать, когда она действительно случится.

— Ну? — спросила Александра первой, оглядывая девушку с ног до головы. На Наде не было крови, только снег и грязь на коленях, значит, по крайней мере серьёзно не ранена. — Целая?

Надя кивнула, потом посмотрела на её распухшую кисть, рассечённую щёку и немецкий автомат. — Ты хуже выглядишь, — заметила она, пытаясь говорить спокойно. — Значительно.

— Спасибо. Ради этой оценки и возвращалась.

Надя шагнула ближе и ударила её кулаком в здоровое плечо. Удар вышел слабым, почти смешным, но Александра всё равно возмущённо отшатнулась. — Это ещё что?!

— Пять царапин, — ответила Надя. Теперь спокойствия уже не было: голос дрогнул, а глаза заблестели от слёз, которые девушка изо всех сил не собиралась показывать. — У нас не было такого знака.

— Но ты поняла.

— Поняла.

— Тогда система работает.

— Ты невозможная.

— Это мне уже говорили.

После этого Надя всё-таки обняла её. Не осторожно, не красиво и не думая о распухшей руке. Александра зашипела от боли, но не отстранилась. Она обняла девушку в ответ, уткнулась подбородком ей в шапку и несколько секунд просто стояла, слыша чужое сбитое дыхание. Где-то рядом таскали раненых, Колесов кричал, чтобы не складывали трофейное оружие вперемешку с немецкими гранатами, а Павел наблюдал за ними возле стены склада.

Старик видел не дочь и её подругу в простом смысле этих слов. Он видел взрослую женщину, которой Лидия доверяла так, как прежняя Лидия не успела бы научиться доверять за несколько фронтовых недель. Видел, как Александра первым делом проверяет Надины руки и лицо, как девушка отвечает ей без почтения ученицы, как обе понимают друг друга с нескольких слов. Это были отношения, возникшие уже после сторожки и принадлежавшие той новой жизни, которую Павел пока не мог объяснить.

Громов прибыл позже, когда огонь уже почти стих. От сторожки до станции он шёл пешком вместе с последней группой, потому что транспорт по старому зимнику всё ещё проходил плохо. Александра увидела его возле восточных ворот и неожиданно почувствовала себя значительно слабее, чем во время немецкого допроса. Там напротив сидел противник, перед которым требовалось держать лицо. Здесь шёл человек, которому не хотелось ничего объяснять.

Громов остановился в нескольких шагах. Вокруг было слишком много людей, поэтому никакой красивой сцены встречи не получилось и не могло получиться. Он просто смотрел, убеждаясь собственными глазами в том, что уже услышал по телефону.

— Долго, — сказала Александра, когда молчание стало слишком заметным. Она попыталась улыбнуться, но губа была разбита, поэтому улыбка вышла кривой.

— Короткий путь был заминирован и простреливался, — ответил Громов. Голос у него звучал спокойно, однако взгляд несколько раз прошёл по её лицу, рукам и одежде, проверяя повреждения. — Поэтому долго.

Александра поняла, что именно он сказал между словами. Он не побежал за ней сразу. Не бросил людей в мешок. Выбрал обход и пришёл позже. Именно так, как должен был поступить человек, которому она доверяла, и именно за это она сейчас одновременно хотела его обнять и ударить.

— Правильно сделал, — сказала она после короткой паузы. Потом добавила, уже не скрывая усталости: — Но в следующий раз постарайся сделать правильно побыстрее.

Громов едва заметно улыбнулся и только тогда коснулся ладонью её щеки, избегая пореза. Жест длился секунду, не больше. — В следующий раз постарайся не попадать в плен, — сказал он тихо, после чего убрал руку прежде, чем окружающие начали проявлять слишком живой интерес.

— Никаких гарантий. У меня сложная служба.

— Я заметил.

Павел увидел и эту сцену. Александра поймала его взгляд и поняла, что список отцовских вопросов пополнился ещё одним. Теперь к забытым детским историям, странным привычкам и чужому взгляду добавился советский капитан, который называл женщину настоящим именем, когда рядом не было посторонних, и смотрел на неё вовсе не так, как командир смотрит на подчинённого.

Савельев испортил встречу окончательно минут через десять. Он вышел из конторы с толстой папкой под мышкой, передал её одному из бойцов и подошёл к Александре. Вид у оперуполномоченного был такой, словно он уже успел получить больше удовольствия от немецких бумаг, чем нормальный человек способен получить от горячей еды после суток в лесу.