Вайс слушал перевод, но остановил переводчика на слове «очнулась» и несколько раз переспросил. Мужчины коротко обсудили формулировку. Потом майор указал пальцем на Александру и произнёс несколько слов медленно, отдельно, будто проверял значение.

— Он спрашивает, — перевёл мужчина, — вы потеряли сознание до нападения, во время нападения или помните только момент после?

Александра почувствовала раздражение, потому что вопрос оказался слишком хорошим. Она действительно не знала. Для неё существовал последний вечер собственной жизни в двадцать первом веке и холодная земля 1941 года, но между ними не было удара по голове, темноты или ощущения потери сознания. Для Лидии, вероятно, существовало удушение. Две линии сходились в одной точке, которую никто из них не видел.

— Не помню, — ответила она. Потом сама услышала, насколько часто повторяет эти слова, и усмехнулась: — Боюсь, ваш допрос рискует оказаться очень однообразным.

Вайс не улыбнулся. Он сделал ещё одну пометку и отложил довоенные бумаги, словно первый этап разговора действительно закончился. Александра почувствовала это почти физически. Майор больше не пытался выяснить, знает ли она Лидию Ветрову; он получил достаточно, чтобы убедиться в странной избирательности памяти.

Следующие вопросы оказались значительно неприятнее, потому что правильного ответа не существовало уже и в бумагах. Вайс начал с Нади. Спросил, почему опытный стрелок позволяет молодой наблюдательнице выбирать позицию, хотя ещё месяц назад та только училась работать под артиллерийским огнём. Потом поинтересовался, зачем Александра после неудачи меняет не конкретный маршрут или укрытие, а способ принятия решения целиком. Переводчику несколько раз не хватало русских слов, и тогда он объяснял длиннее: «порядок выбора», «система, по которой вы решаете», «принцип распределения решения между людьми». Вайс терпеливо ждал и следил за Александрой так внимательно, что она начинала чувствовать себя не пленницей, а насекомым под увеличительным стеклом.

— Потому что один человек становится предсказуемым, если слишком долго принимает всё сам, — ответила Александра на первый вопрос. Она поудобнее устроила связанные руки и продолжила, понимая, что выдаёт не секрет, а давно увиденную Вайсом реальность: — Если противник изучает мои решения, нужно перестать делать все решения моими. Надя видит то, чего не вижу я. Колесов понимает ближний бой лучше меня. Командир знает общую задачу. Пользоваться ими как дополнительными руками, но думать за всех самой — глупо.

Перевод длился долго. Вайс несколько раз перебивал, требуя точнее передать отдельные слова, особенно «предсказуемым» и «решения». Потом спросил что-то короткое.

— Кто вас этому учил? — перевёл мужчина.

Александра чуть не ответила «жизнь», но фраза показалась настолько плохо пахнущей готовым афоризмом, что она сама мысленно поморщилась. — Никто конкретный, — сказала она вместо этого. — Люди ошибаются. Если после ошибки менять только дерево, за которым сидишь, ошибка остаётся в голове и следующая пуля снова её найдёт.

Переводчик передал. Вайс посмотрел на неё дольше обычного и снова записал что-то в блокнот.

Потом появился Келлер.

Не лично, конечно. Обер-лейтенант лежал в земле уже больше месяца, но его аккуратные донесения продолжали работать значительно усерднее самого покойного. Вайс достал лист с несколькими подчёркнутыми строками и произнёс фамилию. Александра сразу узнала звук, хотя немецкая фраза вокруг осталась непонятной, а майор в этот момент следил за её лицом ещё до перевода. Она почувствовала себя пойманной на самой простой вещи: имя мёртвого человека изменило её раньше, чем смысл вопроса достиг через переводчика.

— В отчёте обер-лейтенанта Келлера говорится, что после первого подтверждённого попадания в человека вы некоторое время действовали хуже, — сказал переводчик. Он сверился с листом и уточнил: — Были заметны дрожь, заторможенная реакция и попытка избежать следующего выстрела. Майор спрашивает, почему человек с вашей подготовкой впервые отреагировал на убийство как неопытный солдат.

Александра медленно вдохнула.

Перед глазами появился не немецкий кордон, а мельница. Прицел. Человеческое плечо. Рывок тела. Та простая мерзкая истина, что бумажная мишень никогда не падает после попадания и не оставляет после себя человека, который ещё минуту назад думал о чём-то своём. Келлер тогда выжил после первого выстрела, но шок от этого не становился меньше.

— Потому что до войны Лидия стреляла по мишеням и зверю, — сказала она, почти сознательно разделив себя и прежнюю хозяйку тела. Вайс заметил формулировку; по его взгляду Александра поняла это раньше, чем успела исправиться. — А человек отличается от мишени. Даже если умеешь попадать.

Майор поднял палец.

Переводчик остановился.

Вайс повторил два слова из её ответа и что-то спросил.

— Майор просит уточнить, — сказал мужчина. — Вы сказали «Лидия стреляла», а не «я стреляла». Почему?

Вот теперь можно было либо попытаться поправить очевидную ошибку, либо признать, что слишком поздно. Александра посмотрела в серые глаза Вайса и поняла: если сейчас начнёт рассказывать о привычке говорить о себе в третьем лице после травмы, майор просто добавит ещё одну ложь в ту самую коллекцию противоречий.

— Потому что вы именно этого и хотели услышать, — ответила она, позволяя себе короткую улыбку. — Не делайте вид, что вопрос про Келлера был случайным.

Переводчик передал. Вайс выслушал и тоже едва заметно улыбнулся, признав попадание, но не стал развивать тему. Он задал следующий вопрос: откуда у сельской учительницы возникло умение разбирать чужое поведение по повторяющимся решениям, почему она так быстро заметила характер артиллерийского наблюдения, почему после неудачи у школы перестала искать предателя внутри штаба и перешла к мысли, что противник моделирует вероятные позиции. Ни одного ответа нельзя было проверить школьным аттестатом или справкой Осоавиахима. Теперь Вайс смотрел не на факты, а на устройство человека напротив.

Александра отвечала осторожно. Где могла — говорила банальности. Где вопрос касался тактики текущего участка — молчала. На предложение объяснить конкретную систему подготовки снайперов в её «возможной скрытой школе» она откровенно рассмеялась и сказала, что если майор найдёт такую школу, пусть обязательно сообщит Савельеву, потому что тот тоже давно её ищет. Переводчик несколько секунд смотрел на Александру, решая, действительно ли следует передавать сарказм, но Вайс потребовал перевести всё дословно и, услышав, только покачал головой.

Самое неприятное произошло ближе к полуночи. Майор вновь вернулся к довоенным сведениям, но теперь не стал задавать отдельные вопросы. Он разложил перед собой несколько листов в две стопки. Слева — школа, Осоавиахим, отец, район, довоенные справки. Справа — отчёты Келлера, карточки наблюдений, сведения о Вязовке и, вероятно, всё то, что немцы собрали о Лисице за последние недели. Потом Вайс положил ладонь между стопками и произнёс короткую фразу.

Переводчик не перевёл сразу. Сначала уточнил одно слово, Вайс ответил, после чего мужчина медленно повернулся к Александре. — Майор говорит, что одна биография объясняет левую часть стола, но почти не объясняет правую. И он спрашивает, какое событие следует поставить между ними, чтобы обе части относились к одному человеку.

Александра почувствовала неожиданное желание ответить честно.

Не потому, что сломалась.

Просто сама задавала себе тот же вопрос с первого дня.

Какое событие?

Смерть?

Переселение?

Совпадение?

Что произошло с Лидией?

Почему именно она, Александра Морозова, открыла глаза в этом теле, а не в любом другом?

Почему часть памяти осталась?

Немец искал земное объяснение, но сама Александра не имела даже фантастического.

— Если узнаете, скажите мне, — произнесла она после долгой паузы. На этот раз улыбнуться не получилось, поэтому она просто добавила: — Мне тоже интересно.