Переводчик передал.

Вайс долго не двигался.

Потом взял карандаш и перечеркнул что-то на правом верхнем листе.

Александра не знала, какая версия там стояла, но почему-то почти не сомневалась: ещё одна теория о скрытой школе умерла этой ночью.

Допрос прекратился не потому, что Вайс закончил, а потому что в комнату вошёл немецкий унтер-офицер и сообщил что-то о дороге. Майор выслушал, посмотрел на часы и отдал несколько распоряжений. Переводчик закрыл блокнот. Александра уже решила, что её сейчас уведут, когда Вайс задержал солдата жестом, открыл дверь и произнёс знакомую фамилию.

Ветров.

Тело Александры отреагировало раньше мысли.

Сердце ударило сильнее.

Пальцы сжались.

Она разозлилась на себя в тот же миг, потому что Вайс опять увидел всё.

Майор ничего не сказал. Просто ждал.

Шаги появились за дверью. Медленные, тяжёлые, слегка шаркающие, но не от старости, а от усталости и плохой обуви. Потом в помещение вошёл человек из чужой памяти, и Александра впервые поняла, насколько фотография способна лгать не из-за плохого качества, а потому что она никогда не умеет показать движение.

Павел Андреевич Ветров был крупнее, чем Александра представляла. Не толстый и не особенно высокий, но широкий в плечах, с большими руками, привыкшими держать топор и ружьё. Короткая борода поседела почти полностью, волосы на висках тоже, зато густые брови сохранили ту тёмную рыжину, которой Степан Лукич объяснял цвет дочери. На левой скуле оставался старый синяк, уже уходящий в желтизну, полушубок был порван на плече и кое-как зашит толстой ниткой. Немецкий солдат держал его под локоть скорее для порядка: Павел шёл сам и смотрел не на охрану, не на Вайса и даже не на стол с бумагами.

Он увидел Александру.

Остановился.

Лицо старого лесника изменилось так медленно, что она успела увидеть все стадии узнавания. Сначала недоверие. Потом надежду, от которой он словно помолодел лет на десять. Затем страх, потому что человек сразу заметил связанные руки дочери и людей вокруг, а уже после — нечто странное, почти незаметное, будто узнавание упёрлось в маленькую деталь, которой не должно было существовать.

— Лидка?.. — произнёс Павел хрипло и сделал шаг.

Охранник попытался остановить его ладонью в грудь. Вайс коротко приказал что-то, и немец отступил.

Павел подошёл ближе.

Александра встала.

Ей хотелось подготовиться к этой встрече несколько недель. Придумать, как смотреть, что сказать, как не причинить человеку боль. Оказалось, человеческое тело относится к подобным планам с тем же уважением, с каким немецкая артиллерия относится к красиво начерченному маршруту на карте.

Запах.

Вот что пришло первым.

Мороз.

Старая овчина.

Табак.

Смола.

Тот самый запах из вспышки памяти возле ремня ружья.

А потом широкие руки легли Александре на плечи, и мир на мгновение провалился не в мистическое видение, а в совершенно обычное детское ощущение безопасности. Маленькое тело прижимается лицом к грубой ткани полушубка. Где-то над головой смеётся низкий мужской голос. Щека колется о бороду. Холодные пальцы после улицы пытаются забраться под ворот отцовской рубахи, и мужчина возмущённо оттаскивает их, обещая выставить рыжую поганку на мороз, если она ещё раз сунет ледышки ему за пазуху.

Александра резко вдохнула.

Воспоминание исчезло.

Павел обнимал её.

Настоящий.

Живой.

Она подняла связанные руки и неуклюже прижала их к его груди, не зная, как иначе ответить.

— Рыжая беда, — сказал он почти беззвучно. Потом отстранился, взял её лицо обеими ладонями и осмотрел так, как осматривают человека после долгой болезни, пытаясь глазами найти повреждение, о котором никто не рассказал. — Живая… Господи, Лидка, живая всё-таки.

Александра почувствовала жгучий стыд.

Не потому, что сделала что-то плохое.

Потому что получила чужое объятие, предназначавшееся другой женщине.

Вайс наблюдал.

И это вернуло реальность.

Александра осторожно высвободилась, насколько позволяли связанные руки, и посмотрела на майора. Он не пытался скрыть интерес. Всё происходящее являлось для него продолжением допроса, только теперь вместо справки на столе стоял живой человек, способный сравнивать ответы не с архивом, а с двадцатью пятью годами собственной жизни.

— Пап… — сказала Александра и сразу запнулась.

Одного лишнего мгновения хватило.

Павел заметил.

Вайс тоже.

Она заставила себя закончить: — Папа, со мной всё нормально. Не говори им лишнего.

Лесник прищурился. Не от слова «папа», а, вероятно, от паузы перед ним. Но кивнул так спокойно, словно ничего не случилось. — А чего мне им говорить? — ответил он и повернулся к переводчику. — Я уже всё сказал. Дочь моя, учительница. Если ваши умники этого за месяц не поняли, я им новой головы не приставлю.

Переводчик передал фразу почти полностью. Вайс выслушал и неожиданно разрешил Павлу сесть рядом с Александрой, потом вновь открыл блокнот. Старый лесник посмотрел на него без всякой почтительности, подвинул стул ближе к дочери и уселся так тяжело, что доски пола скрипнули.

Начались вопросы.

Теперь Вайс работал иначе.

Он уже беседовал с Павлом раньше, поэтому некоторые ответы знал. Спрашивал, кто научил Лидию стрелять. Павел спокойно сообщил, что сначала он сам, потом Осоавиахим дал технику получше, чем деревенский лесник. Спрашивал, часто ли дочь охотилась. Тот ответил: в детстве ходила с ним постоянно, позже реже, потому что училище, школа и дети отнимали время. Вайс уточнил, убивала ли Лидия животное сама, и Александра сразу почувствовала, как отец чуть повернул голову в её сторону.

— Было, — сказал Павел после перевода. Он почесал пальцем седую бороду и добавил с явной неохотой: — Зайца первый раз лет в пятнадцать положила. Попала хорошо. Потом села рядом и ревела, будто родного человека застрелила, а ко мне два дня не разговаривала, потому что это я её на охоту взял.

Александра увидела.

Снег не зимний фронтовой, а весенний, грязный, просевший. Серое тело зайца на белом. Девичьи руки держат ружьё и внезапно начинают дрожать. Мужчина рядом говорит что-то разумное про охоту, мясо и необходимость отвечать за сделанный выстрел, но слова только сильнее раздражают. Потом — тёплая кухня. Миска, отодвинутая в сторону. Тётя Маша смеётся, что охотница решила питаться одним хлебом, раз уж зверушек жалко.

Воспоминание прошло так быстро, что Александра успела только моргнуть.

Вайс заметил.

— Вспомнила, — тихо сказал Павел.

Не спросил.

Утвердил.

Александра посмотрела на него и кивнула. — Зайца, — ответила она. — И кухню потом.

Павел улыбнулся.

Настоящей отцовской улыбкой.

— Машка тебе ещё сказала: «В следующий раз морковку подстрели, барыня». Ты кружкой в неё запустила.

Вот этого Александра не помнила.

Она поняла шутку.

Но не узнала её.

Павел ждал реакции какую-то долю секунды, потом сам усмехнулся, словно дочь просто не захотела вспоминать старую глупость. Однако взгляд изменился снова.

Вайс увидел и это.

Майор что-то спросил.

Переводчик заговорил: — Как звали тётю Машу полностью и кем она вам приходилась?

Александра почувствовала, как внутри всё опустело.

Мария.

Вероятно, Ветрова.

Или нет.

Сестра отца?

Матери?

Соседка, которую просто называли тётей?

Она могла угадать и попасть случайно. Именно этого делать было нельзя.

— Не помню, — сказала Александра.

Павел ответил быстрее, чем переводчик успел полностью передать её слова. — После удушения половину жизни забыла, я же говорил вам, — раздражённо произнёс он, глядя на Вайса. — Мария Андреевна моя младшая сестра. Ей Лидка всю молодость нервы портила, а теперь вот даже имя из головы вышибло. Большое достижение германской армии, можете в донесение записать.

Переводчик помедлил на последней части, но Вайс жестом велел переводить дословно.