Надя кивнула и начала с момента, когда они поняли, что лесной квадрат закрывается. Рассказала о минах на северном просеке, южном арьергарде, центральной ложбине, сигнале наблюдателя и миномётном огне. Потом дошла до Журавлёва, разделения группы и правого склона, где они с Александрой заняли позицию. Савельев почти не перебивал. Только иногда просил уточнить направление, расстояние или порядок событий, и от этих вопросов Надя постепенно стала замечать, насколько плохо война сохраняется в памяти. Внутри головы всё произошло одновременно: дым, выстрел, Александра, немецкая ракета, кровь на снегу. На бумаге каждому событию требовалось своё место.

— После второго сигнала вы сменили позицию, — сказал Савельев, когда Надя закончила первый рассказ. Он провёл карандашом короткую линию на листе и спросил: — До появления людей в канаве вы кого-нибудь там видели?

— Нет, — ответила она, потирая ладонью лицо. Снег на волосах уже растаял, но кожа всё ещё горела от мороза. — Канаву мы заметили раньше, но людей не видели. Они подошли снизу после сигнала.

— То есть группа не знала точное положение Ветровой до её выстрела?

Надя задумалась. — Думаю, нет.

Савельев поднял карандаш. — Не «думаю». Что видели?

— До её выстрела они не двигались к нам. После выстрела наблюдатель дал сигнал, потом появилась группа.

— Хорошо. Это уже факт.

Надя раздражённо посмотрела на него. — Если вам всё так просто, можете сами сходить туда и посмотреть.

Оперуполномоченный не обиделся. Он отложил карандаш и несколько секунд молчал, давая её злости уйти самой. — Крылова, мне не просто, — сказал он наконец. — Именно поэтому я не имею права записать вашу догадку как факт. Если мы ошибёмся сейчас, ошибку потом положат на карту и поведут по ней людей.

Надя опустила глаза. — Понятно.

— Хорошо. Дальше. Когда Ветрову брали, кто стрелял?

Она вернулась туда, куда возвращаться не хотелось. Перед глазами снова возник дым, белый халат Александры, немец, навалившийся сверху, рука, выбивающая винтовку. — Те, кто был рядом, не стреляли в неё, — сказала Надя медленно. — Один ударил по руке, один схватил сзади. Когда Александра потянулась к пистолету, её могли застрелить почти в упор, но не стреляли. Другой держал автомат и прикрывал.

— В вас стреляли?

— Да.

— На поражение?

— Да. По дереву рядом прошла очередь. Я бы вышла ещё на шаг — попали бы.

Савельев записал. — Значит, приказ сохранить живой относится к конкретной цели, а не к паре целиком.

Надя кивнула. Потом сама добавила, потому что этот момент не давал покоя всю дорогу: — До этого немецкий стрелок вообще пытался убить Александру. Она его сняла. Получается, не все там знали или не все подчинялись одному приказу.

— Именно, — ответил Савельев. — Обычный арьергард и специальная группа могли работать в одном районе независимо друг от друга. Это совпадает с показаниями пленного из первой главы операции.

Он снова опустил взгляд к листу, а Надя вдруг поняла, что хочет, чтобы разговор быстрее дошёл до самого мерзкого вопроса. Ждать его было хуже. — Я могла стрелять, — сказала она сама.

Савельев не удивился. — Расскажите.

— Четвёртый немец стоял выше. Я держала его. Он был отдельно от тех, кто вязал Александру. Могла снять.

— Почему не сняли?

— Потому что сразу после выстрела остальные могли её убить. Или потащили бы быстрее. И ещё она была между ними, дым шёл, всё двигалось. Если начать стрелять по группе, невозможно гарантировать, что пуля не уйдёт в неё.

Савельев смотрел внимательно. — А когда её уже понесли?

Надя почувствовала, как ногти впиваются в ладонь. — Тоже могла попробовать.

— Почему не попробовали?

— Потому что Колесов приказал отходить.

— Только поэтому?

Она подняла глаза. Вопрос был неприятный именно потому, что честный ответ существовал. — Нет. Потому что дальше оставались прикрывающие. И потому что я поняла: если полезу, они получат ещё и меня.

— Вы уверены, что Ветрова была жива в этот момент?

— Да.

— В сознании?

— Да. Она крикнула мне уходить.

Савельев снова записал, и Надя не выдержала. — Вы хотите понять, правильно ли я её оставила?

Оперуполномоченный поднял голову. — Я хочу понять, почему вы не погибли вместе с ней.

Фраза прозвучала настолько сухо, что Надя сперва разозлилась, а потом почувствовала себя почти глупо. Савельев продолжил, не меняя тона: — Если бы вы открыли огонь, результат неизвестен. Если бы пошли следом сразу, результат тоже неизвестен. Но сейчас у нас есть человек, который видел направление отхода, знает знаки Ветровой и может помочь восстановить маршрут. Если бы вы лежали рядом с ней мёртвая, этого бы не было.

— Очень утешительно.

— Я не утешаю.

— Заметно.

— Хорошо.

Последнее слово неожиданно напомнило Александру, которая таким же тоном иногда прекращала спор, когда понимала, что собеседник уже достаточно зол. Надя чуть не улыбнулась и сразу возненавидела себя за улыбку. Савельев заметил, но, к счастью, не спросил.

— Теперь про знак, — сказал он. — Покажите.

Надя взяла карандаш и нарисовала на краю листа три короткие линии. — Вот так. Одна чуть выше. Она специально делала неровно, потому что я сказала, что её ровные царапины слишком заметны.

— Когда договорились о значении?

— После первой попытки захвата. Громов ввёл общие отметки, а мы тренировались друг у друга различать. Три царапины — движение не по своей воле, ищи следующий знак.

Савельев посмотрел на рисунок. — Немец увидит?

— Увидеть может. Понять сразу — вряд ли.

— А если найдёт два или три?

— Тогда поймёт, что это не случайность.

— Значит, Ветрова рискует каждый раз, когда оставляет новый.

Надя не ответила.

Теперь она думала о следующем знаке.

Если он есть.

Если Александра смогла оставить.

Если немцы не заметили.

Слишком много «если», и каждое из них раздражало примерно так же, как савельевское «вероятно».

Дверь открылась без стука. Громов вошёл с картой под мышкой и сразу посмотрел на Савельева. — Закончили?

— Основное, — ответил тот. Он перелистнул бумаги, а потом сказал: — По совокупности признаков подтверждаю целевой захват. Отдельная группа ждала идентификации, сблизилась через неприкрытую канаву, оружие против Ветровой в ближнем бою не применяла. Отход организован заранее.

Громов кивнул. — Направление?

Надя ответила сама. — Запад. По канаве, потом, скорее всего, к кордону. Три царапины остались возле места захвата.

Капитан посмотрел на неё. — Ты видела их после боя?

— Да.

— Точно свежие?

— Я их пальцем трогала. Древесина светлая, края не успели потемнеть. Делала она.

Громов медленно выдохнул. Впервые за весь вечер Надя увидела, как сильно он устал. Не физически. Его лицо будто на несколько секунд стало старше, потом капитан снова собрался и положил карту на стол. — Тогда смотрим маршруты.

Они перешли в соседнюю комнату. Там уже ждали Колесов и Круглов. На большом столе лежала немецкая лесная схема из захваченного архива, рядом советская карта и карандашный набросок участка, который разведчики восстановили после выхода. Александрина винтовка стояла у стены. Надя заметила её сразу и на этот раз не стала отводить взгляд.

— Есть два варианта, — сказал Громов, прижимая карту кружкой, чтобы та не сворачивалась. Он показал первый путь через центральный лесной квадрат. — Короткий. Возвращаемся к месту захвата, идём по канаве и пытаемся войти в след до того, как снег окончательно его закроет. При хорошем темпе можем быть там через час с небольшим.

Колесов кивнул. — След там будет. Немцы тащили человека, минимум пятеро. Канава глубокая, ветром не так заметёт.

— А это второй, — продолжил Громов, проведя карандашом севернее. Линия сделала широкий крюк, обходя весь квадрат, и вышла к старому зимнику западнее кордона. — Дольше минимум на два часа. Зато мы не входим туда, где ещё сегодня стояли мины, пулемёт и миномётная привязка.