Колесов нахмурился. — Сергей Петрович, за эти два часа они могут уйти так, что след потом только в штабе на карте искать будем.

— Могут.

— Тогда короткий.

Громов поднял глаза. — Нет.

Ответ прозвучал спокойно, и именно это заставило всех замолчать. Колесов некоторое время смотрел на капитана, потом указал на карту. — Мы уже знаем схему мешка. Север частично заминирован, юг держал арьергард, центр перекрывался по сигналу. Сейчас половина группы ушла, миномёт, скорее всего, тоже снялся. Если идти осторожно, пройдём.

— «Скорее всего» мне мало, — ответил Громов. Он опёрся ладонями о стол и продолжил уже жёстче: — Вайс поймал Александру не потому, что угадал её дерево. Он построил район так, чтобы несколько наших разумных решений всё равно привели внутрь. Что мешает ему оставить следующий слой для тех, кто побежит следом?

— Время.

— У него его было достаточно, чтобы поставить первую схему.

— Но не после боя.

— Ты этого не знаешь.

Колесов отвёл взгляд. Сержант явно не соглашался, но спорить ради самого спора не собирался. — Тогда заходим севернее и режем зимник, — сказал он. — Но если упустим…

— Упустим первый след, — закончил Громов. — Зато не потеряем ещё шестерых.

Надя слушала их и чувствовала, как страх постепенно превращается в злость. — Она там одна, — сказала она, не выдержав. — Если Вайс уведёт её дальше, кордон уже ничего не даст.

Громов повернулся к ней. — Александра не одна.

— С немцами, что ли?

— С собственной головой. И, возможно, с Павлом Ветровым.

Надя хотела ответить, но капитан не дал. Он выпрямился, прошёл вдоль стола и продолжил уже спокойнее: — Если Вайс хотел просто убить её, он бы убил. Раз берёт живой, значит, ему нужно время. Допрос. Переводчик. Бумаги. Место, где можно остановиться. Он не потащит ценного пленного бесконечно по лесу только для того, чтобы мы никогда не догнали.

Савельев, стоявший возле печи, кивнул. — И маленький кордон рядом с движущимся фронтом для этого подходит плохо. Сегодня наши передовые уже вошли в восточную часть района. Завтра он может оказаться под наблюдением. Вайсу придётся уходить дальше.

Круглов наклонился над немецкой картой. — На запад от кордона три дороги. Основная к тракту, южная к деревням и вот эта лесная. Она выходит к станции.

— Именно, — сказал Савельев. — Лесозаготовительная станция даёт ему всё необходимое: укрытие, транспорт, людей, переводчика можно держать там же, документы уже свозят туда. Кроме того, это естественный промежуточный пункт немецкого отхода.

Колесов посмотрел на него. — Ты уверен, что Вайс потащит её именно туда?

— Нет.

— Тогда опять строим предположение.

— Да. Но не одно. Мы знаем, что туда уже направляли карты и проводников. Знаем, что через станцию проходит старый зимник. Знаем, что объект используется несколькими комендатурами. Даже если Ветровой там не окажется, станция остаётся военной целью.

Громов сразу ухватился за последнюю фразу. — Вот это уже главное.

Надя посмотрела на него и вдруг поняла, чего капитан добивается. Ему было мало сказать: «там может быть Александра». Так нельзя отправлять людей. Нельзя брать отделение, лезть глубже в нестабильный лес и рисковать ранеными ради одного человека только потому, что этот человек ему дорог. Громов искал основание, которое существовало бы и без Александры, и от этого в груди у Нади появилось неожиданное облегчение.

В комнату вошёл начальник разведки, выслушал краткий доклад и долго изучал карты. Он задавал вопросы не о Вайсе и не о Лисице, а о дорогах, документах, численности немецких постов и значении лесозаготовительной станции. Савельев разложил перед ним захваченные бумаги из Глуховки, показал списки проводников и отметки о передаче карт на запад. Круглов добавил сведения о немецком отходе вдоль лесного массива. Постепенно личная история Александры растворилась внутри более крупной военной картины: немцы через один узел выводили людей и сведения, которые могли помочь им организовать следующий промежуточный рубеж.

— Значит, если станция ещё работает, её надо проверять независимо от Ветровой, — сказал начальник разведки, потирая подбородок. Он посмотрел на Громова и добавил: — Но пока никакого штурма. Сначала подтвердить движение. Если найдёте объект действующим, дам стрелковое отделение и связь с передовой ротой.

Громов кивнул. — Достаточно.

Надя впервые за весь вечер услышала в его голосе что-то похожее на облегчение. Не радость. Просто теперь поиск Александры переставал быть личным нарушением правил и становился частью настоящей операции, которую можно провести как положено.

Начальник разведки ушёл. За ним вышел Круглов, чтобы поднимать людей. Колесов остался у карты и снова ткнул пальцем в короткий маршрут. — Последний раз спрашиваю, Сергей Петрович. Точно не идём сюда?

Громов не вспылил. Он посмотрел на линию, потом на Александринину винтовку у стены и ответил после долгой паузы: — Если бы там был любой другой наш человек, ты бы сам предложил обход.

Колесов ничего не сказал.

— Значит, короткий путь сейчас нравится нам только потому, что там Александра, — продолжил Громов. — А это плохая причина считать дорогу безопаснее, чем она есть.

Сержант медленно кивнул. — Понял.

Надя почувствовала, как внутри снова поднимается злость, но теперь уже не на Громова. На саму необходимость выбора. — А если мы опоздаем? — спросила она тихо.

Капитан посмотрел на неё. — Тогда я буду знать, что опоздал не потому, что бросил ещё людей в тот же мешок.

— Вам легко говорить?

Он усмехнулся очень странно, без веселья. — Нет.

Вот и всё. Ни красивой речи, ни признания, ни попытки объяснить, насколько Александра ему дорога. Одного короткого «нет» хватило, чтобы Надя перестала задавать вопросы.

Они вышли ещё до рассвета следующего дня, хотя формально пятый день начался всего несколько часов назад. Небо было чёрным, снег под ногами серебрился только там, где сквозь ветви пробивался слабый свет луны, а мороз поднялся настолько, что дерево время от времени трещало само по себе. Колесов вёл пятерых. Митрохин шёл вторым, за ним Надя, потом двое разведчиков, замыкал молодой красноармеец Захаров, которого Надя до этого видела только несколько раз. Круглов со своей тройкой двигался левее и должен был выйти к западной дороге отдельно.

Александрина винтовка осталась в штабе.

Надя сама настояла.

Ночью ей казалось, что нужно взять её с собой, будто оружие способно помочь найти хозяйку. Утром эта мысль показалась глупой. Винтовка была тяжёлая, лишняя и не её. Александра научила Надю смотреть, а не носить за собой символы. Поэтому девушка взяла обычный карабин, бинокль и блокнот, а перед выходом только один раз коснулась ремня винтовки у стены.

Северный обход оказался длиннее даже по ощущениям, чем на карте. Они поднимались по старой просеке, потом уходили в густой ельник, обходили замёрзший ручей и ещё почти час шли вдоль склона, стараясь не спускаться в центральный квадрат. Несколько раз Надя ловила себя на том, что прислушивается к выстрелам впереди и пытается угадать, не Александра ли это. Потом вспоминала, что винтовка осталась у них, и от этого пустота внутри становилась ещё отчётливее.

Колесов заметил её состояние, но долго молчал. Только после очередной остановки, когда Надя уже третий раз оглянулась на юг, сержант подошёл ближе и негромко сказал: — Не ищи её глазами в каждом кусте. Если начнёшь видеть то, что хочешь, пропустишь то, что есть.

— Я не ищу, — ответила Надя слишком быстро.

— Значит, хорошо маскируешь.

Она хотела возразить, но Колесов уже двинулся дальше.

К кордону вышли ближе к полудню. Не напрямую. Сначала обнаружили западную дорогу, затем свежую колею, уходящую к маленькой поляне, и только после этого между деревьями появились крыши. Кордон был пуст. Немцы снялись недавно: снег во дворе ещё хранил множество следов, под навесом лежало несколько поленьев, из трубы одного дома поднимался едва заметный остаточный дым, хотя печь давно погасла. Дверь стояла открытой, внутри валялась солома, на столе осталась разбитая кружка, а в сарае кто-то бросил связку русских лаптей, которые, видимо, так и не пригодились.