Савельев ничего не сказал.

Александра продолжила:

— В «Белой охоте» он пытался понять, кто меня учил. Потом получил довоенные сведения Лидии. Увидел, что никакой тайной школы нет. Теперь ему мало наблюдать.

— Вы пока предполагаете, что приказ его, — заметил Савельев.

— Ты сам в это не веришь.

— Я верю в отсутствие доказательств до появления доказательств.

— Очень удобная религия.

— Работает лучше некоторых.

Надя посмотрела на Александру.

— Ты боишься?

Вопрос прозвучал неожиданно.

Громов чуть повернул голову, но не вмешался.

Александра могла отшутиться.

Почти сделала это.

Потом посмотрела на пленного.

— Да.

Надя явно не ожидала прямого ответа.

— Смерти меньше?

Александра подумала.

— Смерть хотя бы не задаёт вопросов.

Савельев закрыл блокнот.

— Вот поэтому перестаньте относиться к этому приказу как к защите. Он делает вас уязвимее, а не безопаснее. Обычный немец по-прежнему может убить. Специальная группа постарается сначала отрезать отход и подойти ближе. Вам теперь придётся распознавать намерение уже в бою, когда времени на размышления мало.

Громов опёрся ладонями о стол.

— Значит, меняем порядок выхода.

— Незначительно, — сказал Савельев. — Если полностью перестроимся после первого подтверждённого случая, сами сообщим противнику, насколько нас напугали.

Александра подняла бровь.

— А вы умеете быть неприятным сразу для всех.

— Это должность.

К вечеру участок окончательно проверили. Колесов вернулся туда с другой группой и обнаружил оставленную позицию наблюдателя у раздвоенной сосны. Никакой винтовки там действительно не использовали. За стволом лежал снег, примятый коленями, следы бинокля на коре и короткая дорожка к западной траншее. У выхода из карьера нашли ещё две неглубокие лежки и следы четырёх человек. Двое, которых видели Александра с Надей, были только передней частью группы.

Они действительно ждали тех, кто выйдет по дну.

Не обязательно именно Александру.

Но описание пленного делало такой вариант наиболее вероятным.

Сапёры проверили карьер и нашли две мины ближе к западной стороне. Не там, где они могли убить всю группу, а дальше, на боковом проходе, словно должны были закрыть человеку дополнительный путь после выхода. Александре эта деталь понравилась меньше всего.

Громов собрал их после ужина.

Теперь в комнате стало теплее. Кто-то наконец убрал сушившиеся портянки с печи, поэтому запах тоже улучшился, хотя не настолько, чтобы помещение можно было назвать приятным. За столом сидели Александра, Надя, Колесов и ещё двое разведчиков. Савельев стоял возле окна.

Громов разложил перед ними несколько кусочков дерева и небольшой камень.

— После сегодняшнего случая вводим для разведывательных пар аварийные отметки, — сказал он. — Не секретную азбуку. Не сообщения. Только признаки движения на случай разделения или принудительного отхода. Чем сложнее код, тем выше вероятность, что человек забудет его именно тогда, когда понадобится.

Александра посмотрела на камень.

— Мы собираемся побеждать немецкую разведку галькой?

— Иногда полезно начинать с того, что не требует батареи, — ответил Громов.

Она едва не рассмеялась.

Слово «батарея» в его устах прозвучало совершенно обычно, но в голове Александры немедленно возник телефон из прежней жизни, который она оставляла ночью заряжаться возле кровати. В мире 1942 года батарея означала совсем другое, и это случайное совпадение заставило на секунду почувствовать такую острую тоску, что она почти перестала слышать продолжение.

Надя толкнула её локтем.

— Ты где?

— Здесь.

— Врёшь.

— Потом.

Громов показал первый знак.

Три короткие царапины на коре, расположенные почти рядом. Они означают: «двигалась принудительно или под наблюдением; ищи направление следующего знака». Не потому, что сама форма волшебным образом несёт этот смысл, а потому, что они так договорились.

Второй знак — ветка, сломанная не полностью и загнутая в сторону движения. Значение простое: «ушла туда; могла не иметь возможности выбирать маршрут».

Третий — небольшой камень, перевёрнутый светлой стороной вверх на тёмной земле или снегу рядом с естественным укрытием. Он означает: «ищи следующий след, прежний маршрут изменён».

Колесов посмотрел на набор.

— На снегу камень нормально. В лесу зимой тоже. А летом?

— Летом придумаем летнее, если доживём, — сказал Громов.

Никто не засмеялся громко, но несколько человек улыбнулись.

Александра взяла камень.

— Слишком просто.

— Именно поэтому запомните, — ответил капитан.

— Немец тоже увидит.

Надя пожала плечами.

— И что?

Александра посмотрела.

— В смысле?

— Ну увидит он три царапины. Что дальше? Откуда ему знать, что они наши?

— Может понять по повторению.

— Если мы будем украшать ими каждый второй ствол, конечно.

Александра повертела камень.

— Хороший разведчик заметит неестественную деталь.

— Нам же не нужно обмануть весь немецкий штаб, — сказала Надя. Она взяла ветку и надломила её, показывая, как сделала бы знак. — Мне нужно понять, что это оставила ты. Или тебе — что оставила я.

Фраза оказалась настолько простой, что спор сразу потерял смысл.

Громов посмотрел на Александру.

— Есть возражения?

— Есть.

— Технические?

— Нет.

— Тогда Крылова опять победила.

— Она однажды испортится от такой жизни.

Надя положила ветку перед собой.

— Уже.

Колесов взял нож и показал, как лучше делать царапины: не слишком глубоко, чтобы свежая белая древесина не бросалась в глаза с десяти метров, но достаточно заметно для человека, который знает, что ищет. Несколько минут они практиковались прямо на полене возле печи. Сцена выглядела почти смешно: взрослые вооружённые люди сидят в промёрзшем доме посреди войны и учатся правильно царапать кору.

Однако Александра понимала смысл.

В лесу связь умирает быстрее людей.

Посыльного могут убить.

Провод оборвётся.

Рацию им никто не выдаст.

Голос не докричится через километры.

Иногда всё, что остаётся человеку, — маленькая царапина на дереве.

Она сделала три короткие линии ножом.

Надя посмотрела.

— Слишком ровно.

— Что?

— Ты как на линейке.

— Привычка.

— Немец заметит.

Александра нахмурилась.

Девушка взяла нож и сделала три царапины неровно, одна чуть выше другой.

— Вот так.

— Некрасиво.

— Мы не конкурс каллиграфии выигрываем.

Колесов хмыкнул.

— Правильно. Ветрова, тебе бы только следы оставлять художественные.

— Я учительница.

Слово сорвалось само.

Все на секунду замолчали.

Не потому, что фраза была странной. Для них Лидия Ветрова действительно была учительницей до войны.

Но Александра услышала в собственном голосе чужую жизнь.

Школу.

Мел.

Анну.

Синий шарф.

Она отвернулась к печи.

Надя не стала ничего спрашивать.

Громов тоже.

Только Савельев, стоявший у окна, посмотрел внимательнее.

Когда остальные разошлись, он попросил Александру задержаться.

Надя уже надевала шапку, но остановилась.

— Я тоже?

Савельев подумал.

— Да. Раз уж приказ касается пары.

Громов остался за столом.

Колесов ушёл проверять посты.

Комната стала почти пустой.

Савельев достал из кармана сложенный лист.

— Переводчик ещё раз поговорил с Крюгером. Раненый вспомнил одну деталь.

Александра вздохнула.

— У вас всегда одна деталь после того, как все уже собрались спать.

— Люди редко вспоминают всё по расписанию.

— Что?

Савельев развернул лист.

— Перед выходом унтер-офицер объяснял, почему именно эту женщину желательно взять живой. Никаких подробностей не было. Только сказал, что сведения о ней должны быть получены непосредственно от неё.