— Ещё двое ушли, — сказал сержант. — Были дальше у карьера. Когда вы свернули, начали отступать к западу. Этого решили забрать с собой, но он не успел.

Александра присела возле пленного.

Немец посмотрел на неё.

Сначала на лицо.

Потом на волосы, выбившиеся из-под белого капюшона.

И выражение его изменилось.

Не просто узнал женщину.

Испугался.

Александра заметила.

Надя тоже.

— Видел меня раньше? — спросила Александра по-русски.

Немец не понял слов, но по тону понял вопрос и отвернулся.

Колесов присел рядом.

— Интересно.

— Очень, — сказала Надя.

Александра провела ладонью по капюшону, убирая рыжую прядь внутрь.

Пленный снова посмотрел.

И снова отвёл взгляд.

— Знает описание, — сказала она.

— Возможно, — ответил Колесов. — Савельев порадуется.

— Он редко радуется.

— Внутренне.

Немца перевязали и повели назад. По дороге Александра несколько раз замечала странное ощущение между лопатками, хотя стрельба давно прекратилась. Не обычный страх снайперской пули. К нему она привыкла настолько, насколько вообще можно привыкнуть к мысли, что где-то в лесу существует человек, способный одним движением пальца закончить твою жизнь. Сейчас было иначе.

Пленный узнал её.

И не попытался стрелять, когда ещё мог.

Люди у карьера сидели именно там, где можно встретить выходящего человека почти вплотную.

Дым.

Огонь по укрытиям.

Оставленный проход.

Всё складывалось в неприятную картину, но пока Александра не хотела произносить вывод вслух. Один бой слишком легко объяснить тем, что тебе уже хочется увидеть. Вайс научил и этому.

На командный пункт они вернулись ближе к обеду. Терехова отправили на перевязочный пункт. Рана оказалась поверхностной, пуля лишь срезала часть мышцы плеча, поэтому через несколько дней он, вероятно, снова будет ругаться на снег вместе со всеми. Немецкого пленного передали Савельеву.

Громов выслушал доклад в том же доме лесника.

На этот раз капитан стоял возле стола.

— Значит, один обычный стрелок бил по группе на поражение, — сказал он, отмечая на карте место брёвен. — Здесь наблюдатель. Здесь дым. Здесь люди у выхода из карьера.

— Да, — ответила Надя.

— Кто заметил положение группы у карьера?

— Крылова, — сказала Александра.

Громов посмотрел на девушку.

— Почему решили, что они ждут выход, а не держат восточную сторону?

Надя объяснила. Низкая позиция. Плохой сектор на советскую группу. Отсутствие огня при хорошем положении для отхода. Прекрасная возможность встретить человека, который пройдёт по дну карьера.

Громов слушал без уточняющих вопросов.

Когда Надя закончила, капитан кивнул.

— Правильно.

Она не улыбнулась.

Только записала что-то в блокнот.

Александра заметила это и испытала ещё одно неприятное доказательство того, что девочка выросла: раньше одно «правильно» от Громова обеспечило бы ей хорошее настроение минимум до вечера.

— А наблюдатель? — спросил капитан.

— Не тронули, — сказала Александра. — Он показывался слишком хорошо. После нашего отхода исчез.

— Мог передавать направление.

— Скорее всего.

— Видели связь?

— Нет.

— Значит, пока не утверждаем.

Александра кивнула.

Именно так теперь работала вся их странная маленькая школа Вайса: не превращать хорошее предположение в факт только потому, что оно красиво объясняет события.

Савельев появился через час.

Вместе с ним пришёл переводчик, молодой лейтенант с сильным украинским выговором, которого Александра раньше видела несколько раз возле штаба. Раненого немца разместили в соседней комнате на широкой лавке. Фельдшер уже обработал рану и наложил повязку. Пленный лежал под старым одеялом, бледный и злой.

— Имя — Эмиль Крюгер, — сказал Савельев, закрывая дверь. — Рядовой. Полк пока уточняем. Его отделение вчера вечером временно придали группе, которая должна была действовать в лесу. Никакого майора Вайса он лично не видел.

Александра прислонилась к стене.

— Но меня знает.

— Описание знает.

— Что именно?

Савельев посмотрел на переводчика.

Тот раскрыл блокнот.

— Рыжая женщина, советская снайперская винтовка с оптикой, часто работает с молодой женщиной-наблюдателем. Белый маскировочный халат, понятно, ничего не значит. Им сказали обращать внимание на волосы и винтовку.

Надя нахмурилась.

— Очень удобно. Рыжих с оптикой у нас здесь много.

— Достаточно, чтобы описание работало, — ответил Савельев.

Громов вошёл следом и закрыл дверь.

— Что за приказ?

Савельев некоторое время молчал, словно хотел сформулировать максимально точно.

— Перед выходом унтер-офицер отдельно предупредил отделение: если обнаружат эту женщину и появится возможность захватить без срыва основной задачи, брать живой.

Александра почувствовала, как пальцы сами сжались на ремне.

— Живой.

— Да.

— Не стрелять?

— Не совсем.

Савельев посмотрел на неё.

— Это важно. Не начинайте думать, что теперь немецкая армия обязана вас беречь. Крюгер говорит прямо: если цель угрожает отходу, ведёт огонь или захват невозможен, уничтожать разрешено. При благоприятной ситуации — не бить в голову и грудь, попытаться отсечь, оглушить или взять в ближнем бою.

Громов нахмурился.

— Только их отделению?

— Он знает только своё. Судя по всему, приказ получила небольшая группа, к которой их временно придали. Обычный стрелок у брёвен о нём, скорее всего, вообще ничего не знал. Он пытался убить Терехова и остальных нормальным способом.

— Поэтому огонь отличался, — сказала Надя.

Савельев посмотрел на неё.

— Возможно. Люди у карьера работали иначе, потому что у них была другая задача. Но не делайте из этого абсолютного правила. Человек может промахнуться. Может стрелять плохо. Может не видеть цель. Если вы решите, что каждый немец, который не попал с первого раза, хочет вас пленить, долго не проживёте.

Александра усмехнулась.

— У вас удивительный дар делать хорошие новости хуже.

— Плохие новости я тоже умею.

— Не сомневаюсь.

Громов спросил:

— Зачем брать?

Савельев повернулся к пленному, хотя тот не понимал их разговор.

— Крюгер не знает. Ему сказали только, что цель ценна для допроса.

— Имя Вайса звучало?

Переводчик ответил:

— Нет. Он слышал только, что распоряжение пришло от офицера разведки. Майор или капитан — сам не уверен. Перед выходом описание зачитывал унтер.

Александра посмотрела на Крюгера.

Тот лежал, закрыв глаза.

— Он видел карточку?

— Нет.

— Фотографию?

— Нет. Словесное описание.

— Значит, Вайс или кто-то другой распределяет его дальше.

Савельев кивнул.

— Вероятно.

— И что они хотят спросить?

— А вот этого рядовой не знает.

Александра почувствовала, что раздражение понемногу уступает другому ощущению.

Страху.

Он пришёл не резко.

Без дрожи, без холодного пота, без желания немедленно уйти из комнаты. Просто мысль медленно обрела форму: где-то по другую сторону фронта существует человек, который хочет не увидеть её в прицеле, не проверить очередную профессиональную реакцию и даже не заставить сделать предсказуемый выбор. Он хочет посадить её напротив себя.

Живую.

Связанную.

Без винтовки.

И задавать вопросы.

В обычной угрозе смерти имелось странное, почти успокаивающее отсутствие будущего. Пуля либо попадёт, либо нет. Если попадёт правильно — всё закончится раньше, чем успеешь придумать достойную последнюю фразу. Плен означал продолжение.

Разговоры.

Допрос.

Боль.

И главное — вопросы, на которые Александра сама не знала ответа.

— Он понял, — сказала она.

Громов повернулся.

— Кто?

— Вайс.

— Что именно?

— Что стрелковая часть больше не главная.