Александра лежала за низкой каменной оградой у западной окраины посёлка и наблюдала дорогу через прицел. Никакой подтверждённой немецкой позиции впереди не существовало, но вчерашняя группа захвата заставила Громова усилить охранение даже там, где немцы уже ушли. Обычный стрелок мог остаться в лесу без всякого отношения к Вайсу, поставить одну пулю в толпу людей и исчезнуть раньше, чем разведчики доберутся до его лежки. Рядом, устроившись за остатками кирпичной печи, Надя смотрела в бинокль и время от времени называла ориентиры. Александра слушала, но не повторяла измерения вслед за ней. Вначале это требовало сознательного усилия. Теперь привычка проверять каждый Надин вывод постепенно отмирала, хотя временами всё ещё шевелилась внутри, как плохо добитый немец возле дороги.

— На изгибе ещё двое, — сказала Надя, опустив бинокль на несколько мгновений. Она потёрла глаз тыльной стороной рукавицы и снова посмотрела на запад. — Один в советской шинели, второй гражданский. Идут без оружия, руки видно.

— До них?

— Около шестисот пятидесяти. Дорога снижается, поэтому может быть ближе.

Александра не стала уточнять. Мужчины действительно двигались медленно и явно не пытались скрываться. Тот, что был в шинели, сильно хромал, опираясь на длинную ветку, а гражданский поддерживал его под локоть. Через несколько минут они дошли до условного знака, оставленного разведчиками возле раздвоенной сосны, остановились и подняли руки. С нижнего поста к ним вышли двое красноармейцев.

— Наших ведёт, — заметила Надя. Она ещё раз посмотрела на людей, после чего добавила уже тише: — Опять через лес.

— Здесь все теперь через лес, — ответила Александра. — По дорогам немцы собирают, по лесу люди уходят.

Гражданского привели первым. Это был мужчина лет пятидесяти, худой, обросший тёмной с проседью щетиной, в коротком полушубке, перепоясанном верёвкой. На голове сидела старая меховая шапка, один валенок был перетянут полосой мешковины, а правая рука пряталась под полой одежды. Александра сначала решила, что человек ранен, но, когда его подвели ближе, увидела обмотанные тряпками пальцы. Обморожение. Мужчина держался прямо, однако шагал осторожно, словно земля под ногами могла в любой момент открыть ещё одну неприятность, которых ему и без того хватило.

К нему вышел Колесов. Сержант коротко расспросил проводивших бойцов, потом повернулся к каменной ограде и махнул Александре с Надей. Немецкого движения впереди не было, поэтому пару сменили двое разведчиков. Александра поднялась, отряхнула белый халат и повесила винтовку на плечо. Надя убрала бинокль под телогрейку, защищая стекло от резкой смены температуры, и первой спустилась к дороге.

— Из Кривого Брода, — сообщил Колесов, когда они подошли. Он кивнул на гражданского, который стоял рядом и пытался не смотреть на советские винтовки слишком долго. — Зовут Степан Лукич Гриднев. Вчера вечером вылез к нашим севернее старого тракта. Говорит, там ещё люди были, но разошлись по лесу. Одного красноармейца вывел сюда.

— Не я вывел, — возразил мужчина. Голос у него оказался хриплым, как будто последние дни он либо слишком много молчал, либо слишком часто кричал. — Я его только от последнего оврага довёл. До того другой человек вывел.

Колесов посмотрел внимательнее.

— Какой человек?

Степан Лукич пожал плечами, но движение получилось скованным. — Лесник. Старый уже, хотя не дряхлый. Он многих через лес водит.

Александра услышала сообщение как обычную часть войны. За последние недели через разведку прошли десятки похожих историй. Кто-то прятал окруженцев в сарае, кто-то давал хлеб, кто-то показывал тропу вокруг немецкого поста. Не все рассказы оказывались правдой. Иногда человек приписывал одному проводнику помощь целой деревне, иногда местного пьяницу после освобождения внезапно объявляли организатором подполья, потому что он дважды ругал немцев возле колодца и один раз не отдал им самогон. Савельев относился к подобным героям осторожно, что местные воспринимали как чёрную неблагодарность, а Александра уже успела понять: в реальной войне хороший поступок не всегда превращает человека в надёжный источник остальных сведений.

— Где лесник? — спросила Надя, встав чуть сбоку от Гриднева, чтобы не заслонять ему дорогу и одновременно видеть руки.

— Был в Чёрной Пади. Сторожка там старая, ещё княжеская вроде, хотя какой у нас князь был — чёрт знает. Он там красноармейцев держал, кто от частей отбился. Потом семьями людей выводил к востоку.

— Партизаны? — спросил Колесов.

Степан Лукич покачал головой. — Не командир он. И отряда никакого у него нет. Ружьё есть, лес знает, людей знает. Этого иногда хватает больше, чем красной повязки на рукаве.

Последние слова прозвучали с лёгкой злостью. Колесов заметил, но не стал цепляться.

— Сам откуда его знаешь?

— Лес возил до войны. Он участки принимал, следил, чтобы мы молодняк не резали. Поругались раз десять, значит, знакомы хорошо.

Надя усмехнулась. — Убедительно.

Степан Лукич впервые посмотрел на неё прямо. — Хорошего человека по ругани и узнают, девонька. Плохой улыбается, пока не может сделать гадость, а потом уже поздно разбираться.

Александра почувствовала, что мужчина ей нравится. Не настолько, чтобы верить каждому слову, но достаточно, чтобы не раздражаться от долгого рассказа.

— Где сейчас этот лесник? — спросила она.

Гриднев перевёл взгляд на её лицо, задержался на веснушках и рыжих прядях, выбившихся из-под шапки. Несколько секунд смотрел странно, будто хотел вспомнить что-то, но потом только вздохнул. — Немцы взяли. Дня три назад или четыре. Я время уже плохо считаю.

Ветер прошёл по дороге, поднял сухой снег и бросил его в лица. Мужчина закашлялся, прикрыв рот локтем. Колесов посмотрел на посёлок и кивнул бойцам.

— В дом его. Сначала фельдшер, потом поговорим нормально. Здесь замёрзнет раньше, чем успеет всё рассказать.

— Я нормально стою, — возразил Степан Лукич, но послушно сделал шаг к дороге.

— Все нормально стоят, пока не падают, — ответил Колесов. Он повернулся к Александре и добавил уже тише: — Громов с утра собирает сообщения про какого-то проводника. Похоже, тот же человек.

— Почему мне ничего не сказал?

— Потому что ты в карауле была. К тому же до сегодняшнего дня никто не знал, человек это или три разных деда, которых местные объединили в одного лесного духа.

Надя поправила ремень карабина. — А сейчас?

— Сейчас есть имя свидетеля и возможность спросить.

Они пошли следом.

Командный пункт устроили в доме бывшего счетовода лесозаготовительной артели. Хозяин ушёл вместе с немцами или погиб раньше, никто точно не знал. В двух комнатах разместились Громов, связисты и часть разведки, в маленькой кухне работал фельдшер, а сарай за домом использовали для хранения патронов и трофейных вещей. Печь топили сырыми дровами, поэтому в помещении было одновременно жарко, дымно и влажно. Снег на одежде таял, вода стекала на пол, а потом люди выходили наружу и почти сразу покрывались тонкой коркой льда. Александра уже начала считать, что сухой мороз лучше такого тепла. По крайней мере, на холоде одежда не пыталась замёрзнуть на человеке второй раз.

Степана Лукича усадили возле печи. Фельдшер развернул тряпки на пальцах, посмотрел на кожу и выругался без повышения голоса, что прозвучало значительно страшнее обычного крика. Мужчина пытался убедить его, что пальцы чувствует, но проверка иглой показала обратное. Фельдшер растёр руки, наложил чистые повязки и приказал дать человеку горячую воду, а не водку, которую кто-то из разведчиков уже собирался предложить из лучших побуждений.

— Водка сосуды расширяет, после неё замёрзнете быстрее, — сказал фельдшер, заметив недовольство свидетеля. Он затянул узел на повязке и добавил: — Если хотите остаться с пальцами, слушайте меня. Если не хотите, скажите сразу, я сэкономлю бинт.

— Характер у вас тяжёлый, — заметил Степан Лукич.

— Зато руки целы.