— Пока.

— Именно поэтому я здесь главный.

Мужчина замолчал.

Громов пришёл через несколько минут вместе с Савельевым. Капитан снял шапку, стряхнул снег с плеч и сначала посмотрел на Александру. Она стояла возле окна, прислонив винтовку к стене. В его взгляде не было вопроса о том, почему её позвали на разговор с местным жителем. Он уже знал ответ или решил узнать по ходу. Савельев, напротив, сразу осмотрел Степана Лукича, фельдшера, повязки и кружку с горячей водой, словно пытался определить надёжность будущих показаний по тому, насколько человек согрелся.

— Слышал, вы были задержаны немцами, — сказал оперуполномоченный, усаживаясь напротив. Он не достал блокнот сразу, что Александра давно научилась считать признаком осторожности. Люди начинали говорить свободнее, пока не видели бумагу. — Расскажите сначала, как вышли.

Степан Лукич поднёс кружку к губам обеими перевязанными руками. — Из сарая ушёл. Нас там шестеро сидело. Немцы утром начали собираться, потом ваша артиллерия где-то за дорогой ударила. Охрана забегала. Один сарай открыл, вывел троих, остальных, видимо, забыл или не успел. Дверь плохо закрыл. Мы доску оторвали и ушли через задний двор.

— Кто ещё?

— Дед Молчанов, женщина из Заболотья и два парня. Шестой лежал, идти не мог. Его оставили.

Савельев не изменился в лице. — Где остальные четверо?

— У оврага разошлись. Женщина к сестре пошла, дед сказал, что знает тропу на восток. Парни со мной были до Чёрной Пади, потом услышали стрельбу и свернули севернее.

— Почему вы продолжили один?

Степан Лукич посмотрел на кружку. — Я не один был. Красноармейца встретил, про которого уже сказал. Нога у него прострелена, но идти мог. Потом лесник вывел нас на старую просеку и показал, как обойти немецкий пост.

Савельев впервые достал карандаш. — Лесник был свободен?

Мужчина покачал головой. — Это раньше. Я сейчас с конца рассказываю, потому что в голове всё перемешалось. Проводил он людей до того, как его взяли. Красноармеец про него рассказал, а дальше мы шли по его меткам и словам.

Громов подошёл к столу. — Начните с того момента, когда впервые его видели после прихода немцев. Не торопитесь.

Степан Лукич сделал несколько глотков. Александра слушала, всё ещё воспринимая лесника как неизвестного местного человека, который мог оказаться важен для разведки. На карте вокруг посёлка существовали десятки старых троп, не обозначенных ни на советских, ни на немецких листах. Лесозаготовители прокладывали зимники только на несколько сезонов, ручьи меняли русла, мостки сгнивали, болота промерзали по-разному. Человек, который знал, где можно провести сани после снегопада или вывести группу вокруг немецкого поста, был ценнее красивой штабной стрелки на бумаге.

Гриднев начал говорить.

Лесник жил в сторожке у Чёрной Пади. До войны следил за двумя участками, принимал вырубку и ругался с артельщиками, когда те пытались свалить лишнее дерево или оставить ветки возле дороги. После прихода немцев он не ушёл. Сначала потому, что в доме оставалась больная родственница, потом потому, что лес стал единственным местом, через которое люди ещё могли двигаться без разрешения комендатуры. Павел — пока свидетель называл только имя — не объявлял себя партизаном, не носил красной повязки и не рассказывал в деревнях, сколько немцев собирается убить к весне. Он просто делал то, что умел.

Двух красноармейцев, отставших от разбитой части, спрятал в сторожке и держал почти неделю. Одному перевязал руку, второго потом вывел по старому противопожарному просеку к дороге на восток. Семье мельника показал проход через болотный остров, когда староста внёс их в список на отправку. Несколько раз предупреждал местных, какой дорогой пойдёт немецкий патруль. Откуда знал — Степан Лукич не спрашивал. Может, видел следы. Может, слышал машины. Может, кто-то из работников лесничества передавал. Большой подпольной сети за этим не стояло. Только человек, который много лет смотрел на лес и понимал его лучше тех, кто пришёл с чужими картами.

— Оружие у него было? — спросил Савельев, когда рассказ дошёл до сторожки.

— Охотничье ружьё. Ещё винтовка вроде появилась потом, но сам не видел. Говорили, один красноармеец оставил.

— По немцам стрелял?

— Не знаю. Может, и стрелял, если прижали. Но разговоров про убитых не было.

— Связь с партизанами?

Степан Лукич усмехнулся. — У нас теперь любого, кто ночью из дома вышел, немцы в партизаны пишут. Отряд где-то севернее есть, это все знают. Павел мог им передать, что видел на дороге. Мог не передать. Он лишнего не рассказывал даже своим.

Александра почувствовала, как имя «Павел» задело что-то внутри, но пока не связалось с определённым лицом. Павлов вокруг хватало. Лидия Павловна тоже носила отчество, которое давно перестало казаться Александре личной подсказкой. Она знала, что отец Лидии был лесником. Знала из фотографии, рассказов Анны и редких вспышек памяти. Но огромный зимний лес был полон лесников, а разум не хотел хвататься за совпадение раньше времени.

Громов, похоже, подумал о том же. Он посмотрел на Александру коротко, затем снова повернулся к свидетелю. — Как Павел попался?

Степан Лукич опустил кружку. — Староста сдал.

— Имя старосты?

— Кирилл Мокеевич Жданов. До войны кладовщиком был, потом немцы его поставили. Он лесника не любил ещё раньше. Павел поймал его на краже леса, дело до района дошло. Кирилл думал, забыли. Такие не забывают.

Савельев записал имя. — Что именно сообщил немцам?

— Что в сторожке красноармейцев прячут и по ночам люди ходят. Жандармы приехали с утра. Павла дома не было, но нашли хлеб, бинты, котелок армейский и следы возле задней стены. Подождали. Он вернулся к вечеру.

— Один?

— Один.

— С оружием?

— Ружьё за плечом.

— Сопротивлялся?

Степан Лукич задумался. — Говорили, одного немца ударил. Не выстрелил, а именно ударил, когда тот тётку Марью за волосы дёрнул. Потом его скрутили.

Александра почувствовала ещё один короткий толчок памяти.

Не картинку.

Движение.

Широкая мужская ладонь перехватывает ремень старого ружья у самой пряжки. Пальцы тёмные от смолы и земли, ноготь на большом пальце треснут. Рядом пахнет хвоей, табаком и мокрой шерстью. Низкий голос говорит совсем близко:

«Не хватай ствол грязной рукой, Лидка. Потом сама же будешь чистить и ругаться».

Воспоминание оказалось настолько телесным, что Александра посмотрела на собственную ладонь. Несколько секунд ей казалось, будто под пальцами лежит тот старый ремень, жёсткий и натёртый воском. Потом кухня вернулась. Печь дымила. Степан Лукич продолжал рассказывать, Савельев держал карандаш над бумагой, Надя стояла рядом с окном.

Надя заметила первой.

Она не спросила вслух. Только шагнула ближе и положила на край стола кружку, которую Александра до этого вообще не держала. Жест получился нелепым, но понятным: вот реальный предмет, вот тепло, вот настоящее помещение. Александра коснулась металла и коротко кивнула.

Громов тоже увидел.

— Что вспомнила? — спросил он, не делая вид, что разговор можно отложить.

Степан Лукич поднял голову.

Александра посмотрела на него. — Пока ничего, что относится к делу. Рука. Ремень ружья. Голос.

Мужчина нахмурился.

— Чей голос?

Савельев опередил ответ. — Сначала закончим ваш рассказ, Степан Лукич. Потом вернёмся.

Гриднев посмотрел на Александру ещё внимательнее. На этот раз взгляд задержался не только на волосах. Он словно пытался поставить её лицо рядом с другим, хранящимся в памяти, но не решался произнести вывод.

— Павел какой? — спросила Александра. Голос прозвучал суше, чем хотелось. — Фамилия.

Мужчина перестал смотреть в сторону.

— Ветров.

Комната не изменилась.

Печь продолжала потрескивать, связист в соседнем помещении ругался на линию, за окном кто-то тащил ящик по снегу. Только все люди вокруг Александры внезапно стали слишком неподвижными.