Александра медленно выдохнула. — Поздравляю. Всего два месяца.

— Быстро работаем.

— Что тогда остаётся?

Савельев постучал пальцем по папке. — То же, что интересовало Вайса, только у меня больше материала. До сторожки и после сторожки.

— Звучит как название плохого медицинского исследования.

— Возможно. Но граница существует.

— Павел сказал примерно то же.

Савельев поднял глаза. — Он знает?

Александра почувствовала короткое внутреннее напряжение, но вопрос можно было понять по-разному. — Знает, что я сильно отличаюсь от его дочери.

Оперуполномоченный несколько секунд смотрел, словно чувствовал недосказанное, но не стал давить. — Ветров очень осторожно вас защищает, — сказал он. — Даже там, где я ничего против вас не спрашивал.

— Он отец.

— Именно.

Александра не ответила. Савельев собрал папку и уже у двери остановился. — Я тоже начал сопоставлять то, что известно о Лидии до семнадцатого ноября, с вами после. Не ради нового обвинения. Если найдётся объяснение, я предпочту узнать его раньше Вайса.

— Успокаивает только последняя часть.

— Другой у меня нет.

После его ухода Александра ещё долго сидела за столом, глядя на закрытую дверь. Теперь она могла сама её открыть. Винтовка лежала рядом. Никто не запрещал выйти во двор или пойти к Наде. Формально всё вернулось на место, но фраза «до сторожки и после сторожки» осталась внутри, разделяя одну человеческую жизнь надвое. Именно такую границу пытался найти немец, теперь её искал Савельев, а Павел уже увидел собственными глазами.

Только Александра всё сильнее сомневалась, что сторожка вообще была началом.

В немецком штабе Вайс объяснялся в комнате, где было слишком тепло. После шести дней леса, снега и постоянных переездов это тепло раздражало больше холода. Печь раскалили так сильно, что от железа пахло пылью, окно запотело, а на деревянной вешалке возле двери медленно стекала вода с шинели майора. Сам Вайс стоял перед столом начальника разведывательного отдела и держал под мышкой тот самый блокнот, который успел забрать со станции.

Разговор проходил без крика. Это делало поражение значительно неприятнее. Подполковник Штайнер был человеком лет пятидесяти с тяжёлыми веками и привычкой читать документы до конца прежде, чем поднимать глаза на подчинённого. Он просмотрел список потерь мобильной группы, сведения о захваченной станции и донесение о переводчике, который остался у русских. Потом перевернул страницу и остановился на фамилии Ветровой.

— Вы получили подтверждение своей гипотезы? — спросил Штайнер, отложив бумагу. Он говорил устало, не пытаясь скрывать раздражение. — Не объяснение. Хотя бы подтверждение того, что этот человек представляет собой нечто большее, чем хорошо подготовленного стрелка.

Вайс ответил не сразу. — Да. Довоенная личность и человек после семнадцатого ноября не совпадают полностью. Память фрагментарно сохраняется, включая сведения, которые невозможно было получить из доступных документов. Но навыки, поведение и возраст психологических реакций не соответствуют биографии.

— Прекрасно. И сколько людей стоило нам это открытие?

Вайс выдержал взгляд. — Девять подтверждённых погибших на станции. Шесть пропавших, часть, вероятно, в плену. Переводчик захвачен. Местный архив потерян.

— И сама женщина?

— У русских.

Штайнер откинулся на спинку стула. — Тогда результат исследования впечатляет меньше.

Вайс не стал спорить. Он мог перечислить то, что сохранил: основной блокнот, часть группы, сведения о советской структуре принятия решений и понимание того, что Лисица давно не является одним человеком. Но всё это не отменяло простого факта — отдельная операция вокруг загадочной русской женщины закончилась потерей объекта, документов и значительной части людей.

— Ваша основная задача, майор, — сказал Штайнер после паузы, — разведывательное обеспечение отхода и следующего рубежа. Вы анализируете русские методы, стрелковые группы и изменения их поведения потому, что это помогает фронту. Не потому, что одна рыжая русская женщина представляет интерес для медицинской науки.

— Я понимаю.

— Не уверен. Вы получили слишком большую свободу после Вязовки.

Вайс опустил взгляд на блокнот. — Её поведение влияло на наши потери и на работу разведки.

— Влияло. Теперь перестало быть отдельным приоритетом. Если Ветрова окажется внутри операции, имеющей военную ценность, можете снова попытаться взять её живой. Если ради этого потребуется выделять отдельную группу, менять маршрут арьергарда или удерживать позицию дольше необходимого — забудьте.

Приказ был логичным. Именно поэтому Вайс не испытывал к начальнику ни злости, ни желания спорить. Поражение станции доказало предел метода. Русские перестали подчиняться модели одного человека. Надя выбирала позиции, Колесов принимал решения на земле, Громов отказывался от очевидного преследования, а сама Ветрова изнутри работала вместе с отцом и пленными. Чтобы строить отдельные операции вокруг неё, пришлось бы раз за разом увеличивать масштаб, пока частная загадка не начала поглощать работу целого подразделения.

— Принято, — сказал Вайс.

Штайнер протянул руку к следующей папке. — Тогда вернитесь к войне.

Майор забрал документы со стола и вышел. В коридоре было прохладнее. Он остановился возле окна, открыл блокнот и нашёл страницу с одной короткой записью: «17.11.41 — граница». Несколько секунд смотрел, потом не перечеркнул её, как сделал бы с окончательно отвергнутой теорией. Просто закрыл блокнот и убрал под шинель.

Война продолжалась.

Вопрос тоже.

Только теперь Вайсу предстояло ждать, пока оба снова окажутся в одном месте.

Павлу назначили отправку на следующее утро. Несколько освобождённых гражданских должны были уйти санями глубже в советский тыл, где их снова проверят, распределят по временным пунктам и решат, кого можно вернуть в освобождённые районы, а кого лучше пока оставить подальше от фронта. Старик возмущался самой формулировке «эвакуация», утверждая, что его лес находится здесь и никуда эвакуироваться не собирается, но спорить с военными после немецкой комендатуры оказалось несколько сложнее, чем с артельным начальником. Громов пообещал, что сведения Павла о зимниках перепишут и сохранят, а сам лесник сможет вернуться, когда район окончательно перестанет быть полосой, где линия фронта двигается быстрее почтовых сообщений.

Вечером перед отъездом Александра нашла Громова возле сарая. Капитан помогал связистам разбираться с катушками кабеля и выглядел слишком занятым, поэтому она сначала просто встала рядом и ждала, пока последний боец не унесёт провод. Громов заметил её сразу, но закончил распоряжения и только потом повернулся.

— Павел завтра уезжает, — сказала Александра, засунув руки в карманы полушубка. Мороз снова усиливался, изо рта шёл пар. — Сегодня говорил с Савельевым, потом собирал вещи. У него, оказывается, все вещи помещаются в один старый мешок. В моей прежней жизни я на три дня за город собиралась дольше.

— В твоей прежней жизни был автомобиль, — напомнил Громов, и в голосе появилась знакомая спокойная насмешка. — Можно было взять больше.

— В моей прежней жизни я считала проблемой, когда в багажнике мало места.

— Роскошь.

Они пошли вдоль стены, где меньше дуло. Александра некоторое время молчала, затем сказала то, ради чего пришла: — Он знает.

Громов остановился. — Про тебя?

— Да. Не догадывается. Знает настолько, насколько вообще можно знать то, во что трудно поверить.

— Ты сама сказала?

— Он спросил, как меня зовут.

Громов смотрел на неё, ожидая продолжения. Александра рассказала коротко: как Павел складывал мелочи, как заметил её паузу перед словом «папа», как сравнил молчание и ложь с дочериными, как в конце концов спросил настоящее имя. Не пересказывала каждую фразу. Некоторые вещи должны были остаться между ней и стариком, но главное Громову сказала.