— И он поверил? — спросил капитан, когда они дошли до угла дома.

— Не знаю. Думаю, не в механизм. Он не сидел с открытым ртом и не объявил, что путешествие во времени всё объясняет. Просто понял, что я не убила Лидию и не пришла специально занимать её жизнь.

— Стало легче?

Вопрос был тем же, который она сама задавала себе после разговора.

— Не знаю, — ответила Александра. — Наверное. Первый человек, который действительно имел право назвать меня самозванкой, этого не сделал.

Громов внимательно посмотрел на неё. — Ты всё ещё считаешь, что у него было такое право?

— Это тело его дочери. Её лицо. Её память иногда. Я прихожу к нему и говорю, что мне сорок один, я из другого времени и теперь живу там, где должна быть она. Не самая убедительная история для знакомства с родителями.

— Но он смотрел не только на тело.

Александра улыбнулась. — Ты сейчас пытаешься сказать что-то очень мудрое?

— Нет. Просто повторяю факт.

Она стала серьёзнее. — Он назвал меня Александрой.

Громов протянул руку и коснулся её пальцев. Теперь подобные жесты уже не требовали оправдания усталостью или случайностью. — Значит, услышал.

— Наверное.

— Опять «наверное».

— Савельев всех испортил.

Они стояли за домом, где никто не видел их из двора. Громов наклонился и поцеловал Александру спокойно, без прежнего колебания. Она ответила так же и впервые не почувствовала после этого знакомого желания отступить, словно любое чувство к этому мужчине автоматически отбирает что-то у Лидии. Павел знал. Громов знал. Она сама всё ещё не понимала, как оказалась здесь, но уже не могла строить жизнь только вокруг вины за событие, которого не совершала.

Когда они отстранились, Громов не стал говорить о будущем. Не спросил, что будет после войны, не обещал ждать в другом времени и не пытался превратить несколько зимних месяцев в судьбу до старости. Вместо этого он посмотрел на винтовку за её плечом и сказал: — Завтра после отправки Ветрова у тебя выход с Надей.

— Знаю.

— Вернись.

Александра усмехнулась, но в этот раз не стала прятаться за шуткой полностью. — Постараюсь.

— Этого достаточно.

Она ещё раз коснулась его лица и ушла. Простая просьба оказалась значительнее обещаний, которые никто из них не имел права давать. В их мире «вернись» пока означало ровно столько будущего, сколько они действительно могли друг другу предложить.

Утро выдалось ясным и очень холодным. Сани для гражданских подогнали к дому ещё затемно, но отправка задержалась: один из списков не совпал с количеством людей, потом кто-то долго искал медицинскую справку пожилой женщины, а лошадь у второй повозки умудрилась сорвать плохо закреплённую упряжь. Павел ругался на всё сразу, объявив, что немецкая комендатура отправляла пленных организованнее, за что получил от Надиного знакомого связиста совет не говорить подобное рядом с Савельевым.

До отправки оставалось достаточно времени. Павел нашёл Александру возле старого сарая, где она проверяла ремень винтовки перед выходом, и кивнул в сторону леса. — Пройдёмся, — сказал он, поправляя шапку. — Я вчера обещал рассказать про сны. Если сейчас опять отложу, потом сам себя прокляну.

Они отошли недалеко, только до края деревни, где за последними дворами начиналась узкая дорога между соснами. Снег здесь лежал чистый, ещё не разбитый сапогами и санями. Павел остановился возле старого плетня, опёрся на него локтями и некоторое время смотрел в лес, собирая воспоминание.

— Началось недели за три до того, как Лидка ушла на фронт, — заговорил он наконец. — Может, чуть раньше. Война уже шла, конечно. Она собиралась, нервничала, хотя делала вид, что нет. Поэтому, когда сказала первый раз про странный сон, я не удивился. Мало ли что человеку приснится, когда вокруг всё рушится.

Александра стояла рядом, не перебивая.

— Сначала она рассказывала про город, — продолжил Павел. — Огромный. Не Москва, она Москву на картинках видела и немного знала. Там дома были такие высокие, что она не понимала, как люди вообще на верхние этажи поднимаются. И окон на них много, стекло сплошное. Она говорила: «Пап, будто дом не каменный, а весь из окон сложен».

Александра почувствовала первый холодный укол.

— Высотные дома?

— Она такого слова не говорила. Просто высокие дома. Очень высокие.

— Дальше.

Павел посмотрел на неё, заметив изменившийся голос, и продолжил осторожнее: — Дороги широкие. По ним железные машины едут без лошадей. Много, одна за другой, быстрее любой повозки. Лидка не знала, что это такое. Сказала, может, вроде автомобилей, только их столько, что непонятно, где люди берут столько бензина.

Александра уже не чувствовала мороз.

Автомобили можно увидеть в газетах. Высокий дом можно придумать. Город будущего существовал в книгах и фантазиях задолго до рождения Александры Морозовой. Пока всё ещё можно было объяснить случайностью.

Павел продолжал: — Ночью там было светло. Не от луны. Огни на улицах, в окнах, вывески какие-то. Она говорила, ночь как будто не может нормально наступить, потому что люди её всюду лампами разогнали. Мне это тогда даже понравилось. Думаю, вот фантазия у девки разыгралась.

Перед глазами Александры возник вечерний город. Светофоры. Фары. Свет витрин на мокром асфальте. Окна многоэтажек, неон аптек и супермаркетов. Ничего уникального. Любой человек из её времени видел подобное тысячи раз.

— Комната была, — сказал Павел.

Вот теперь стало труднее дышать.

— Какая?

— Тёплая. Она всё удивлялась, что печи нет. Искала во сне, откуда тепло идёт, а печи нигде. Стены ровные, мебель непонятная, на окне какие-то лёгкие занавески. И дверь.

Александра не заметила, как сжала ремень винтовки.

— Что с дверью?

— Возле неё стоял маленький стол или полка. На ней чашка.

Мир не изменился.

Лес стоял.

Снег лежал.

Где-то позади люди готовили сани.

Но Александра уже знала, что услышит дальше, и всё равно надеялась ошибиться.

— Какая чашка? — спросила она.

Павел нахмурился, вспоминая. — Не для питья. Широкая, плоская. Глиняная, наверное. Белая или светлая, по краю синие узоры. Лидка говорила, что женщина, которая там живёт, каждый вечер кладёт в неё маленькие металлические штуки. Она решила, что это ключи, только ключи какие-то странные, маленькие.

Александра закрыла глаза.

У двери её квартиры действительно стояла керамическая миска.

Не дорогая.

Подарок от подруги несколько лет назад.

Светлая глина, синие неровные ветви по краю. Александра бросала туда ключи от квартиры и автомобиля, когда возвращалась домой. Рядом иногда лежала карточка от подземной парковки и маленький брелок стрельбища.

Никто в 1941 году не мог знать про эту чашку.

Даже Громов, которому она рассказывала про квартиру, машину и кофе, не знал.

Она никогда не считала эту деталь достаточно важной, чтобы вообще о ней говорить.

— У меня была такая, — сказала Александра.

Павел долго смотрел на неё. — Я поэтому и рассказываю.

— Я тебе не говорил про неё.

— Нет.

— Никому не говорила.

— Значит, не говорила.

Александра отвернулась к лесу. Воспоминание о собственной прихожей оказалось болезненно ярким. Ключи падают в керамику с коротким звоном. Куртка на крючке. Свет включается автоматически от датчика движения. Сумка ложится на тумбу. Обыкновенный вечер, который в первой жизни никогда не казался важным.

Теперь он существовал в сне Лидии Ветровой за несколько недель до сторожки.

— Женщину она видела? — спросила Александра, не оборачиваясь.

— Видела, но лица не помнила после пробуждения. Это как раз её раздражало сильнее всего. Говорила, что точно знает: женщина знакомая, почти родная, а лицо распадается, стоит открыть глаза.

Александра повернулась. — Какая она была?

— Взрослая.

— Насколько?

— Откуда мне знать? Лидка не могла толком объяснить. Старше её. Не старуха. Волосы то тёмные казались, то непонятные. Она каждый раз говорила по-разному, поэтому я решил, что образ во сне плавает.