— Бери! — крикнула она Павлу, одновременно толкая охранника обратно в дверь.

Старик отпустил полотно, нагнулся и схватил автомат. Оружие он держал неумело, это было видно сразу: охотничье ружьё и немецкий автомат требовали разных привычек. Но дуло смотрело в нужную сторону, а охранник достаточно хорошо понимал универсальный язык оружия, чтобы перестать рваться вперёд.

— На пол, — сказал Павел по-русски и жестом показал вниз. Немец слов не понял, но смысл оказался очевиден; он медленно опустился на колени, тяжело дыша разбитым носом. — Вот и прекрасно. Всю жизнь мечтал командовать немцами, оказывается.

Александра коротко рассмеялась, но не позволила себе задержаться на победе. Она подобрала гвоздь, распустила Павлов узел, затем освободила Семёна и двоих других мужчин. У пожилой женщины руки не связывали, молодому задержанному тоже. Теперь у них имелся автомат, один обезвреженный охранник и тот самый пролом под южной стеной, однако открывать главную дверь во двор всё ещё было бессмысленно. Снаружи стреляли уже с нескольких направлений.

— К стене, — приказал Павел, и Александра даже не стала спорить с тем, что старик автоматически взял на себя гражданских. Он лучше знал канаву и станцию, а она — происходящий бой. Каждый получил ту часть задачи, которую мог выполнить.

Доски у южной стены сопротивлялись. Одну Павел успел расшатать ещё днём, пока немцы выводили его к Вайсу, но теперь её требовалось выдернуть окончательно. Семён помог. Александра держала автомат и смотрела на дверь. Сначала в пролом протолкнули пожилую женщину, потом юношу. Каждый двигался мучительно медленно, цепляясь одеждой и боясь неизвестности с другой стороны. Хотелось кричать, чтобы торопились, но страх не делает тело меньше и не учит человека мгновенно ползти под пулями.

— В канаву и направо, — повторял Павел каждому, подталкивая вслед. — Голову не поднимать, дальше кусты. Кто выйдет, ждёт там остальных, один в лес не бежит.

Когда наружу ушёл четвёртый, через стену над проломом ударила пуля. Доска лопнула, щепа брызнула на нары, пожилая женщина за стеной вскрикнула. Александра прижалась к дереву и поняла, что огонь пришёл не по конкретному человеку — кто-то стрелял через двор в сторону восточной атаки, а барак просто оказался на линии. Это было даже хуже. Случайной пуле приказ Вайса безразличен.

— Быстрее, — сказала Александра, обращаясь уже не к людям, а к самому времени. Павел посмотрел на неё и ничего не ответил: быстрее они всё равно не могли.

Снаружи Колесов получил Надино сообщение почти одновременно с тем, как его группа пробилась за восточную ограду. Митрохин уже собирался двигаться к конторе, но сержант остановил жестом и показал южнее. — Пленные выходят под бараком, — сказал он, пригибаясь за старой телегой, которую предыдущие хозяева станции бросили ещё осенью. — Ты с Захаровым к южному складу. Не геройствовать, задача — не дать им выйти к канаве. Контору пока оставьте мне.

— Там Вайс, — напомнил Митрохин, быстро меняя магазин.

— Пусть хоть Гитлер сидит, — огрызнулся Колесов. — Если пленных сейчас положат у стены, толку от твоего Вайса не будет никакого.

Митрохин не спорил. Он увёл двоих людей южнее, а Колесов с оставшимися начал продвигаться между конторой и сараем. Общая схема атаки, которую часами рисовали на карте, уже развалилась, но это не означало провал. Просто реальная станция оказалась живее бумажной. Северная группа прижимала пилораму. Восточная вошла во двор. Пленные неожиданно выбрались сами. Теперь успех зависел не от того, насколько точно все исполнят первоначальную стрелку на карте, а от способности быстро понять чужие действия и не начать мешать друг другу.

Сообщение о южной канаве дошло до Громова через несколько минут. Передовой пункт разместили в старой сторожке лесника, где едва помещались стол, два связиста и сам капитан. По стенам висели инструменты прежнего хозяина — пила, несколько ловушек, связка ржавых ключей, — а на столе рядом с картой стояла кружка с чаем, к которой Громов не притронулся с начала операции. Он выслушал связиста, наклонился над картой и сразу увидел опасность: южный выход пленных ломал не только немецкую оборону, но и советское распределение огня. Если Власов продолжит работать по складам прежним способом, люди из канавы могут попасть под собственные пули.

— Власову передай: огонь сместить к западной стороне пилорамы, южный барак и канава — запретный сектор, — сказал Громов, придерживая пальцем южный край карты. Затем повернулся ко второму связисту и добавил: — Круглову сообщить, что часть немцев может уйти по южному съезду. Основную дорогу не бросать, но двух людей развернуть туда. И Колесову — пленных принимает его правая группа, не лезть всем к конторе.

Связисты начали работать одновременно. Громов выпрямился, отступил от стола и только теперь заметил, что ладонь лежит на том месте карты, где был обозначен барак. Он убрал руку. Человек внутри хотел спросить одно: вышла ли Александра. Командир не имел права тратить связь на этот вопрос, пока по той же линии передавались сведения, от которых зависели все остальные.

Савельев стоял у двери, уже застёгивая шинель. Он ждал только подтверждения, что восточная группа вошла во двор. — Пора, — сказал оперуполномоченный, проверяя пистолет и пряча его обратно в кобуру. — Если контору сейчас бросят, документы начнут жечь.

Громов посмотрел на него. — Во вторую линию. Колесов сначала чистит подход.

— Я помню, чем занимаюсь.

— Напоминаю на всякий случай. Ты сегодня особенно вдохновлён бумагами.

Савельев едва заметно усмехнулся. — В отличие от некоторых, мои бумаги обычно не стреляют и не пытаются сбежать на запад.

— Вайс попытается.

— Тем более пора.

Громов позволил ему уйти. Сам остался возле аппарата и снова наклонился к карте. Эта роль была необходима, но ненавистна. Где-то меньше чем в двух километрах люди стреляли, Александра могла находиться между ними, а он стоял в деревянной сторожке и двигал решения через провод. Ещё месяц назад ему казалось, что самое трудное в командовании — отправлять людей туда, куда сам не можешь пойти. Теперь выяснилось, что значительно хуже отправлять туда человека, ради которого хочется нарушить собственный приказ.

На станции Вайс понял, что удерживать объект невозможно, раньше большинства своих людей. К этому моменту северная группа уже заняла край пилорамы, русские проникли с востока, а пленные начали уходить через южную стену барака. Майор стоял в конторе над двумя раскрытыми папками и слышал бой значительно хуже тех, кто находился во дворе, зато хорошо видел главное: линия обороны перестала быть линией. Люди сражались отдельными кусками, связь с западным постом несколько минут не отвечала, а офицер арьергарда требовал разрешения отводить остатки группы прежде, чем русские перережут дорогу.

На столе перед Вайсом лежали результаты нескольких недель работы. Келлеровские отчёты, переводы советских документов, схема изменений поведения Лисицы, довоенные сведения Лидии Ветровой и его собственные записи после разговора с Павлом. Всё это помещалось в один толстый блокнот и небольшую папку. Рядом стояли ящики местной комендатуры, карты зимников, списки проводников и документы соседних районов, которые немцы собирали здесь перед дальнейшим отходом. Унести всё не получится. Оставаться ради бумаг означало потерять и бумаги, и людей.

Переводчик стоял у стены и ждал приказа. — Что делать с Ветровой? — спросил он, когда снаружи раздалась особенно близкая очередь. Окно дрогнуло, на пол посыпалась пыль с рамы.

Вайс закрыл свой блокнот, убрал его под шинель и некоторое время смотрел на папку довоенной Лидии. За последние сутки майор получил ответ, но вовсе не тот, ради которого строил операцию. Он всё ещё не знал, кто такая женщина после сторожки. Зато окончательно понял, кем она не могла быть. Простая версия скрытой подготовки больше не выдерживала встречи с отцом. Павел Ветров защищал дочь, объяснял забытую жизнь травмой, подсказывал там, где она не помнила, но именно его поспешная защита лучше любых признаний показывала: несоответствие видит и он.