— Одну сняла, — тихо сказала Александра, осторожно разминая затёкшие пальцы. — Вторую можно выдернуть, если понадобится. Твою потом разрежем или развяжем, там узел проще.

— Снаружи мотор, — заметил Павел, будто она могла не услышать. Он прислушался к шуму, затем к шагам во дворе и добавил: — Грузовик прогревают. Значит, скоро повезут.

— Я поняла.

— И что?

Александра раздражённо покосилась на него. — А что ты хочешь услышать? Что сейчас выломаю дверь, задушу охранника верёвкой, захвачу контору и арестую Вайса?

— Нет, — Павел едва заметно усмехнулся. — Хотел проверить, не появилась ли такая мысль.

— Появилась.

— Вот теперь узнаю свою дочь.

Шутка ударила неожиданно. Александра несколько секунд смотрела на него, не зная, что ответить, а Павел уже отвернулся к двери. Он по-прежнему называл её дочерью, по-прежнему защищал перед немцами и при этом всё чаще произносил такие фразы, из которых следовало: совпадений становится меньше, чем должно быть. Старик ещё не задавал прямого вопроса, но постепенно подходил к нему тем же способом, каким всю жизнь читал лесной след — не по одной идеально сохранившейся отметине, а по множеству мелких несоответствий.

Первые два выстрела прозвучали со стороны пилорамы. Одиночные, с короткой паузой между ними. Немецкий охранник за дверью резко что-то крикнул, где-то во дворе ответил другой голос, а через несколько секунд север станции разорвала короткая автоматная очередь. Александра замерла. Нельзя было знать наверняка, кто стреляет, но порядок огня показался знакомым. Не непрерывная пальба испуганного поста и не бессмысленная стрельба в лес; несколько выстрелов, пауза, перенос огня и ещё одна очередь уже с другого места.

Павел повернул голову. — Твои?

— Очень надеюсь, — ответила Александра, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Она прислушалась ещё раз, и с восточной стороны почти сразу ответила винтовка, за ней другая, а потом послышался характерный треск автомата. — Теперь почти уверена. Колесов любит сперва заставить противника смотреть туда, где шумнее, а потом появиться сбоку и испортить человеку остаток дня.

— Значит, всё-таки идут, — Павел произнёс это без торжества, но его плечи на мгновение расслабились. Старик тут же посмотрел на остальных задержанных и добавил уже жёстче: — Тогда всем сидеть тихо, пока не поймём, где стреляют. Если начнут ломиться наружу сами, половину положат во дворе.

Никто не спорил. Даже молодой парень, который несколько минут назад рвался к двери, сел обратно. Александра почувствовала уважение: Павлу не требовалось назначать себя командиром или объяснять людям, почему следует слушаться. Достаточно было интонации человека, привыкшего всю жизнь говорить в лесу только тогда, когда слова имеют практический смысл.

На северном краю станции события развивались значительно быстрее, чем рассчитывал первоначальный план. Сержант Власов увидел, как двое немцев тащат к исправному грузовику большой ящик, а водитель уже сидит за рулём, и решил, что ждать ещё несколько минут опаснее, чем начать с неполным кольцом. Его первый стрелок снял часового возле пилорамы. Второй выстрел пришёлся по человеку у северного склада, но тот успел уйти за стену. Затем автоматчик Власова дал короткую очередь по штабелям досок, заставляя охрану пригнуться и повернуться к северу.

Колесов услышал начало, коротко выругался, но тут же понял причину. — Власов начал, — сказал он Наде, не повышая голоса, после чего махнул Митрохину. — Значит, идём и мы. Крылова остаётся здесь, двор держишь целиком. Если пленных поведут — сразу связисту и мне сигналом, сама вниз не лезешь.

Надя почувствовала старое желание возразить. Александра находилась там, внутри, а ей снова предлагали лежать на склоне и смотреть. Но именно смотреть она умела лучше всего, и спор умер раньше, чем дошёл до языка. — Поняла, — ответила девушка, передвигаясь немного выше, чтобы видеть восточный въезд. — Южный склад сейчас держит один. Барак — один у двери. Возле конторы трое, если переводчика не считать.

— Переводчика не считай только в стрельбе, — Колесов усмехнулся и пополз вниз вслед за Митрохиным. — Савельев тебе потом спасибо скажет, если оставим целым.

Разведчики исчезли среди деревьев, а Надя осталась одна с биноклем, карабином и связистом чуть ниже. Станция ожила. Немцы бегали от здания к зданию, один человек упал возле пилорамы, другой занял угол склада и открыл огонь на север. Грузовик снова заглох, потому что водитель выскочил из кабины и спрятался за колесом. Из конторы показался Вайс. Майор не метался и не кричал — быстро посмотрел на пилораму, потом на восточный лес и что-то сказал находившемуся рядом офицеру. Уже через несколько секунд тот погнал двоих людей к восточным воротам. Вайс не знал плана русских, но мгновенно понял, что северный удар может быть не единственным.

Колесов добрался до ограды почти одновременно с немецким подкреплением. Первый солдат успел выскочить из ворот и поднять автомат, но Митрохин выстрелил раньше. Немец рухнул на спину, второй исчез за столбом и ответил короткой очередью. Пули прошли над головами разведчиков, выбили щепу из старой доски, после чего один из людей Колесова бросил гранату не во двор, а чуть в сторону ворот. Взрыв ударил по снегу и ограде, подняв облако белой пыли. Под его прикрытием группа сместилась к сараю и получила первый настоящий вход на станцию.

Надя наблюдала за ними, пока внезапное движение у южной стены не заставило резко перевести бинокль. Сначала из-под ограды появилась женщина. Не солдат, не немец, а та самая пожилая задержанная, которую Надя несколько раз видела возле барака. Она выползла на животе, зацепилась платком за доску, рванула его с головы и скатилась в тёмную канаву. Через несколько секунд за ней показался молодой мужчина, потом ещё один. Они не бежали по двору, не шли к западным воротам и явно двигались не по немецкому приказу.

— Пленные выходят на юге! — сказала Надя, почти падая к связисту. Она показала рукой на стену, пока тот хватался за трубку. — Передай Громову: южная канава, гражданские выходят сами. Власову пусть не переносит огонь на барак, Колесову нужен южный сектор!

Связист уже крутил ручку аппарата и повторял сообщение. Надя вернулась к биноклю. Из пролома появился третий человек, потом пауза. Возле южного склада немец услышал шум и начал поворачиваться. Девушка положила бинокль, взяла карабин и легла удобнее. До человека было значительно дальше, чем ей хотелось бы, а стреляла Надя всё ещё хуже Александры. Но сейчас необязательно было попадать. Нужно было не позволить немцу выйти к канаве.

Первый выстрел ушёл ниже, ударив в снег возле склада. Немец отскочил за угол. Надя не стала торопливо стрелять вслед; вместо этого выждала, пока он снова высунется, и ударила в деревянную стену чуть выше плеча. Щепа разлетелась прямо перед лицом солдата, заставив спрятаться окончательно. С севера почти сразу пришла очередь Власова, и теперь склад оказался прижат с двух сторон.

Внутри барака Александра к этому моменту уже полностью освободила руки. Охранник ворвался после первых выстрелов, испуганный и злой, с автоматом наперевес, потребовал сидеть на местах и тут же повернулся к окну, когда снаружи загрохотала новая очередь. Этой короткой ошибки хватило. Александра не стала прыгать на него с голыми руками и изображать человека, забывшего разницу между кино и настоящим автоматом. Она схватила со стола тяжёлую жестяную кружку и со всей силы бросила в лицо. Кружка угодила немецкому солдату в переносицу, тот рефлекторно закрылся левой рукой, а Павел в тот же момент навалился плечом на открытую дверь, прижав человека между полотном и косяком.

Автомат ушёл вниз. Александра подскочила, схватила оружие за цевьё и рванула в сторону, пока немец пытался освободиться. Он оказался сильнее, чем хотелось, и на несколько секунд всё превратилось в грязную возню: чужое дыхание, скрип досок, ругань, Павел, удерживающий дверь, и Семён, который внезапно вцепился охраннику в локоть обеими руками. Немец ударил его в лицо, но потерял равновесие. Александра дёрнула автомат ещё раз, оружие выскользнуло, упало на пол и отлетело под нары.