И это одновременно обрадовало и напугало её.

Чем больше людей понимают систему, тем выше шанс, что поймут и немцы.

Остановка затянулась почти на сорок минут. Машину провели по настилу первой, потом сани. Один из ящиков раскрылся, бумаги высыпались на снег, и Вайс несколько минут стоял рядом, пока солдаты собирали их обратно. Он выглядел раздражённым, но не на Павла. Дорога действительно была плохой, однако альтернатива через открытое поле теперь казалась немцам ещё хуже: с востока несколько раз донёсся далёкий грохот, а один связной, догнавший колонну на лыжах, принёс новую записку. После неё Вайс приказал ускориться.

Когда часть солдат ушла вперёд проверять следующий поворот, Павел оказался рядом с Александрой. Их посадили у одних саней, а охрана стояла в нескольких шагах, поэтому говорить можно было негромко, не приближаясь друг к другу.

— Ты след оставляешь, — сказал Павел, рассматривая дорогу, будто разговор касался погоды. — Сначала ветка на кордоне, теперь сапог и нитка.

Александра повернула голову. — Ветку тоже видел?

— Я лесник, Лидка. Если у дерева ветка сломана туда, куда идёт колонна, а рядом стоит моя дочь со связанными руками, даже старому дураку можно догадаться.

Слово «дочь» опять задело.

Павел произносил его всё так же естественно.

Александра пока не могла принимать так же естественно.

— Это на случай, если наши идут следом, — сказала она.

— Идут?

— Не знаю.

— Тогда зачем?

— Чтобы могли найти, если идут.

Павел усмехнулся. — Хороший ответ.

Он посмотрел на канаву.

— По ней можно пройти километра три. Дальше будет завал, но перед завалом есть выход к дороге.

— Поэтому ты выбрал этот путь?

— Поэтому тоже.

— Что ещё?

Старик не ответил сразу. — На большой дороге немцы нас погрузили бы в машины, если бы встретили транспорт. Здесь машина сама еле ползёт. Пешего искать легче.

Александра почувствовала уважение ещё раз. — А если никто не ищет?

— Тогда просто придём туда же на час позже.

— Не самый великий диверсионный план.

— Мне уже поздно становиться великим диверсантом.

Она тихо засмеялась.

Охранник посмотрел.

Павел сразу заговорил громче, меняя тему: — Ружьё-то тебе хоть хорошее дали?

Александра поняла игру. — До того как ваши друзья забрали, было неплохое.

— Немецкое?

— Наше.

— С оптикой?

— Да.

Павел кивнул. — В детстве ты оптику не любила. Говорила, с ней вокруг цели мир исчезает.

Александра замерла.

От этой фразы что-то сдвинулось внутри.

Старая охотничья винтовка.

Нет, не винтовка.

Ружьё отца.

Ремень проходит через металлическое кольцо не снизу, как Александра ожидала, а сверху, потом огибает маленькую кожаную петлю и возвращается назад. Маленькие пальцы пытаются сделать так же. Павел раздражается, отбирает ремень и снова показывает.

«Смотри не на железку, Лидка. Смотри, куда ремень идёт. Если порядок понимаешь, руки сами запомнят».

Александра подняла связанные руки и почти бездумно повторила движение пальцами.

Павел заметил.

— Что?

— Ремень, — сказала она. — У твоего старого ружья. Он через кольцо сверху шёл, потом в кожаную петлю и назад.

Отец медленно повернулся.

— Помнишь?

— Сейчас вспомнила.

— Какое ружьё?

Вопрос оказался неожиданным.

Александра видела дерево.

Ремень.

Руки.

Но название оружия не приходило.

— Не знаю.

Павел нахмурился. — Ты его сама «Старухой» называла.

Ничего.

Совсем.

— Не помню.

Отец смотрел долго.

— А тропу за Мшистой балкой?

Внутри сразу всплыло слово.

— Волчий ход.

Павел перестал двигаться.

Александра сама испугалась точности ответа. Она не просто знала название. Видела узкий проход между двумя серыми валунами, старую сосну, почти лежащую поперёк склона, и следы косули на влажной земле.

— Волчий ход, — повторила она. — После камня налево, потом там сосна лежит поперёк.

Отец кивнул медленно. — Лежала. Её ещё до войны на дрова распилили.

Воспоминание оказалось старше изменения.

Настоящее.

Лидиино.

Павел потёр ладонью бороду и неожиданно спросил: — А первый день в школе помнишь?

Александра насторожилась. — Какой?

— Когда тебя учительницей поставили. Ты домой прибежала и полвечера рассказывала про одного мальца, который под партой спрятал лягушку.

Пусто.

Она попыталась вызвать картинку.

Школа появлялась.

Коридор.

Мел.

Чёрная доска.

Но никакой лягушки.

Никакого мальчика.

— Нет.

— Странно.

Павел сказал это без обвинения, но Александра услышала больше, чем в десятке вопросов Вайса.

— После ранения память возвращается кусками.

— Я знаю.

— Тогда чего смотришь?

— На тебя.

Она почувствовала раздражение, потому что именно этот ответ услышала уже не впервые. — И что видишь?

Павел опустил взгляд на её руки, потом на лицо. — Не знаю пока.

Это «пока» было новым.

Александра замолчала.

Охранник продолжал курить у дерева. Солдаты на дороге спорили из-за ящиков. Один конь устало бил копытом по снегу, пытаясь добраться до сухой травы под настом.

Павел снова заговорил, но теперь тише: — Ты ружьё держишь иначе.

— Я с винтовкой теперь.

— Не в оружии дело.

— В чём?

— Смотришь иначе перед тем, как взять.

Александра усмехнулась. — Как можно по-разному смотреть на винтовку?

— Вот именно так и можно.

Он показал на её связанные руки.

— Раньше сперва руками делала, потом думала. Сейчас сначала глазами всё измеряешь. Где ремень, куда ствол, что за человек рядом, откуда можно уйти. Потом только трогаешь.

Александра почувствовала холод внутри, хотя сидела в толстом халате.

Павел замечал.

Не память.

Не фамилии.

Не забытые шутки.

Он видел поведение.

И это было опаснее вопросов Вайса, потому что отец не сравнивал дочь со справкой. Он сравнивал её с человеком, которого видел тысячи дней подряд.

— Война, — сказала Александра.

— Конечно.

— После нескольких засад начинаешь сначала смотреть.

— Конечно.

Он согласился слишком легко.

А потом добавил: — Только ты и дома теперь так на людей смотришь.

Она повернулась.

Павел уже не улыбался.

— На меня тоже.

Александра отвела глаза.

Не потому, что было что скрывать.

Потому что объяснить невозможно.

— Я тебя долго не видела.

— Я тебя тоже.

— Тогда всё изменилось.

— Может быть.

Вот и всё.

Он не спросил: «Кто ты?»

Не заявил, что перед ним чужой человек.

Но слово «может быть» прозвучало значительно хуже уверенного обвинения.

Павел потёр запястье и неожиданно сам сменил тему. — А отец тебя стрелять нормально научил хотя бы?

Александра сначала не поняла. — Ты и есть отец.

Он посмотрел на неё.

Вот теперь ошибка случилась уже в словах.

— Я про… — Александра замолчала.

Павел ждал.

Она могла сказать «инструктор».

Могла объяснить чужую оговорку.

Но слишком поздно.

— Про Осоавиахим, — закончила Александра. — Там потом учили.

Лесник кивнул.

Однако взгляд остался.

Он услышал.

«Отец тебя научил».

Не «я».

Будто у Лидии мог существовать ещё один отец, которого Павел не знал.

Александра почувствовала желание встать и уйти хоть под немецкий карабин, только бы прекратить разговор, но именно в этот момент охранник приказал всем подняться. Остановка закончилась.

Возможно, впервые Александра была рада немецкому приказу.

После полудня дорога стала ещё хуже. Автомобиль окончательно перестал быть преимуществом и превратился в предмет, который десяток людей обязан был бесконечно спасать от русского леса. Дважды машину толкали. Один раз водитель задел крылом молодую сосну и так долго ругался, что даже пленные начали усмехаться. Вайс терпел примерно до третьего застревания, потом велел часть документов перегрузить на сани, а автомобиль оставить двигаться отдельно с двумя солдатами по более широкой дороге, которая должна была соединиться с ними ближе к станции.