В этот момент последние остатки раздражения окончательно сменились интересом. Ее мозг был устроен как-то иначе. В нем не было страха смерти, лишь какое-то детское, упрощенное восприятие действительности, где убийство было продолжением ссоры из-за печенья.

Это было не лицемерие, а аномалия. Опасная, непредсказуемая аномалия.

Я отвернулся и дал Малькуту знак закончить с оставшимися на сегодня. Азалия и не подумала уйти, продолжая оставаться рядом, хотя ее всю трясло.

Насытившись, демон с облегчением отступил, его форма растекаясь тяжелым дымом, чтобы впитаться в мою тень. Сила, холодная и знакомая, прилила ко мне, на мгновение заглушив фоновый гул его присутствия. Дело было сделано.

Я развернулся и направился к выходу, отсекая от себя весь этот эпизод, как закрывают отработанную книгу. Воздух позади меня снова взволновался.

— Братик, постой!

Ее голос, тонкий и надтреснутый, вонзился в спину. Я проигнорировал его, сделав еще несколько шагов к железной двери. Не оборачиваться. Не вовлекаться. Это был единственный разумный вариант.

За спиной раздался шорох, приглущенный крик, и резкий, металлический лязг о камень. Я замер, не поворачиваясь, спиной ощущая сцену, которая разворачивалась позади.

— Б-братик…

— Молчи, сука! — рявкнул кто-то грубо, и в звуке этом был не только страх, но и вызов. Моему авторитету. Моей власти в этом месте.

Что-то холодное и острое кольнуло под рёбра. Не страх за неё. Нет. Это было нечто иное. Вспышка чистой ярости. Это ничтожество, которого уже списали со счетов, посмело прикоснуться к тому, что принадлежит мне. К моей собственности. К моей проблеме. К тому, что имеет право трогать и решать только я.

— Убожество.

Малькут, уловивший этот спонтанный импульс, среагировал мгновенно. Резкий, влажный хруст позади. И сразу же — гробовая тишина, в которой так отчетливо слышалось ее частое, прерывистое дыхание.

Я обернулся. Она стояла на коленях, вся мелко дрожа, широко раскрытыми глазами глядя на то, что осталось от её обидчика.

Видеть ее такой было до странного неприятно.

— Вставай, чего расселась?

Но вместо того, чтобы выполнить приказ, Азалия всхлипнула и расплакалась. Как плачут дети. Громко, навзрыд, с всхлипами, которые разрывали её грудь и резали слух. Слёзы текли по грязным щекам, смешиваясь с пылью и кровью, её тело сотрясала мелкая, беспомощная дрожь.

Это было отвратительно. Это было… невыносимо.

Я наблюдал за этим несколько секунд, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное и бесполезное. Ярость сменилась раздражением, а раздражение — ледяным, безмолвным бешенством на себя. За то, что допустил это. За то, что сейчас стою над этим рыдающим комком слабости и чувствую… что?

Не решившись больше терпеть этот спектакль, я подошел к ней и подхватил на руки.

Она тут же приникла ко мне, обвив шею руками, спрятала лицо у меня в плече, и её рыдания стали тише.

— Ты такая уродина, когда плачешь.

В ответ Азалия лишь всхлипнула и затихла. Словно в моих объятьях — объятьях безжалостного убийцы — она, наконец, обрела покой.

Я пронес ее по спящим коридорам поместья, не встречая ни души. Слуги научились чувствовать мои настроения и предпочитали не попадаться на глаза.

Положив Азалию на постель, я отвернулся, чтобы уйти, но мой взгляд упал на тень, колышущуюся у моих ног. Малькут проявлял нетерпение.

«Зачем ты это сделал, хозяин? — прошипел он в моем сознании, и его голос был похож на скрежет камней. — Она слаба. Она видела слишком много. Отдайте ее мне, и я сожру ее. Она такая вкусная».

Я посмотрел на ее спящее, заплаканное лицо. Слабая? Да. Но в ее слабости был какой-то стержень, который не ломался, а лишь гнулся, подстраиваясь.

«Ты прав. Она знает твое имя, Малькут. И сегодня видела, на что способна Тьма. Ее смерть была бы логичным завершением».

«Так дайте мне закончить!» — демон издал нетерпеливое шипение, и тень зашевелилась, потянувшись к кровати.

«Нет».

Этот приказ прозвучал в моей голове раньше, чем успела сформироваться мысль.

Малькут замер, его недоумение волной жара прокатилось по нашей связи. Он ждал объяснений, которых у меня не было.

«Она развлекает меня. Все равно что наблюдать за борьбой насекомых в банке».

Я подошел к центру комнаты и протянул руку. Тени сгустились, поползли по моей руке, сплетаясь в гибкий, послушный кнут. Я вдохнул в него крупицу своей воли, каплю Тьмы, чтобы оружие помнило, чья сила его оживила.

«Хозяин, что вы делаете?» — Малькут шипел и плевался от досады.

«Хочу дать ей инструмент и посмотреть, что из этого получится. Это будет занимательное зрелище».

Я положил только что рожденную плеть на одеяло рядом с ней. Ее пальцы непроизвольно сомкнулись на рукояти.

Малькут молчал, и его молчание было красноречивее любого протеста. Он не понимал. И я тоже. Но я чувствовал странное, почти болезненное любопытство. Что-то в ее абсурдном, безрассудном упорстве цеплялось за какой-то потаенный крючок внутри меня.

Я вышел, закрыв за собой дверь. Эксперимент был запущен, хотя я не мог сформулировать его цель. Оставалось наблюдать. И надеяться, что эта внезапная слабость не обойдется мне слишком дорого.

Результаты эксперимента оказались еще более занимательными, чем я ожидал.

Стоило маленькому зверьку получить в руки оружие, как она без промедления им воспользовалась.

Утром Азалия устроила настоящий террор на кухне. Она приперла к стенке свою главную мучительницу, лею Ганно, и ее приспешников, предъявив им точные цифры украденных средств и детали их же коррупционных схем. Она не просто угрожала — она продемонстрировала абсолютное знание их слабостей, играя на их страхе перед судом и получением метки, служащей «пропуском» в «кормушку». И все это — с плетью, в которую была вплетена частица моей силы, как с символом новообретенной власти.

Она действовала не как ребенок. Она действовала как Абенаж. Грязно, эффективно и с абсолютным презрением к своей мишени.

Крайне занимательно.

«Она что, возомнила себя хозяйкой?» — прошипел Малькут у меня в голове, его голос был похож на скрежет камня по стеклу. — «Вы оказали ей небольшую милость, хозяин, а она уже распоряжается слугами и велела подать завтрак в столовой. Выгоните ее! Вы ненавидите, когда вам мешают за едой».

Я молча согласился с демоном. Он был прав. Тишина утренней трапезы была моим ритуалом, неприкосновенным временем, где любое вторжение каралось немедленно и жестоко. И теперь этот ритуал был нарушен.

Когда я вошел в столовую, хаос с эпицентром в виде Азалии уже начал набирать обороты.

Она сидела за столом и поглощала яйца с сосредоточенной, животной жадностью, чавкая и марая лицо джемом.

«Видите, хозяин? — заскулил Малькут. — Наглая, борзая девчонка».

Я чувствовал, как его тень рвется вперед, жаждая проучить, прижать, стереть эту улыбку с ее липкого лица. И часть меня — та, что привыкла к порядку и контролю, — соглашалась с ним.

Но была и другая часть. Та, что с холодным интересом наблюдала за развитием симптомов неизвестной болезни, поселившейся в моем поместье.

— Братик, доброе утро! — ее голос прозвучал слишком громко и жизнерадостно, абсолютно неуместно. — Спасибо за подарок, мне он очень понравился.

Она даже не попыталась привести себя в порядок. Холодная волна раздражения подкатила к горлу. Я взял салфетку и резким движением швырнул ее ей в лицо.

— Не ешь со мной за одним столом, если ведешь себя, как поросенок.

Отлично, я продолжу, сохраняя стиль и ход мыслей Ридриха, как в предыдущих главах.

Азалия поймала салфетку, и на ее лице появилось выражение искреннего, почти комичного ужаса. Она вытерла рот и уставилась на перепачканную ткань, будто видела ее впервые. Ее щеки залились густым румянцем.

Забавно.

— Ридрих, я хочу учителя по этикету, — пропищала она, бросая на меня робкий взгляд исподлобья. — Я хочу и дальше с тобой завтракать, и если я буду пачкаться, ты будешь раздражаться.