Он плюнул мне в ноги.

— Ты думаешь, сломил меня? — закричал он, и в крике этом слышалась истерика, граничащая с помешательством. — Никогда! Ты получишь от меня только мой труп!

Я наблюдал за этим взрывом бесполезной ярости без малейшей перемены в лице. Это напоминало агонию насекомого, которое, будучи пришпиленным, продолжает дёргать лапками, не понимая, что уже мертво.

«Интересно, — промелькнула холодная мысль. — До некоторых экземпляров новые правила мироустройства доходят не сразу. Им требуется… наглядная демонстрация».

Я медленно кивнул, не ему, а пустоте за его спиной.

— Как скажешь. Получишь то, что просишь.

Тишина в моих покоях была натянутой, как тетива лука. Запах крови и страха из подземелья все еще стоял в ноздрях, призрачный и назойливый. Фаминг был почти сломлен. Механизм скоро будет моим. Но цена была неприятной — силы были на исходе, а Малькут, насытившись болью и отчаянием старого инженера, теперь был беспокоен и тяжел, как непереваренный кусок мяса.

«Хозяин…» — его мысленный голос был уже не шепотом, а навязчивым гулом, сверлением в кости черепа.

Он голоден. По-настоящему голоден. И пока он не насытится, ни о каком сне, ни о какой аналитике не могло быть и речи.

Раздражение, холодное и острое, сковало виски. Еще одна рутинная, грязная обязанность. Еще одна трата времени. Мне нужно было просчитать планы отца, а не ублажать ненасытного паразита.

Безмолвно, движимый одной лишь необходимостью, я вышел из комнаты. Коридор поглотил меня, и я направился к единственному месту, где этот гул можно было заставить замолкнуть.

Кормушка. Подземелье под дворцом, куда доставлялись приговоренные к казни преступники. Идеальная пища для демонов рода Абенаж.

Я почти достиг потайного механизма в гостиной, когда услышал за спиной шорох. Мелкий, неуверенный. Как крадущаяся мышь.

Я замер. Не оборачиваясь. Азалия.

Внутри что-то холодно сжалось. Ее навязчивое присутствие стало фоном моей жизни, постоянным, раздражающим гудением. И сейчас, когда Малькут свербел в мозгу и требовал пищи, ее существование казалось особенно невыносимым.

Я резко дернул рычаг. Камень со скрежетом пополз в сторону, открывая мрак лестницы. Пусть видит. Пусть боится. Может, наконец, отстанет.

Я спустился вниз, не оглядываясь.

Шаги наверху замерли. Хорошо. Возможно, образумилась.

Дверь в кормушку с характерным тяжёлым скрипом отворилась передо мной, поглотив тишину коридора. Воздух здесь был другим — густым, спёртым, с примесью пота, страха и сладковатого душка разложения. Единственный источник света — факел в железном держателе — отбрасывал на сырые стены пляшущие тени, превращая их в живые, угрожающие силуэты.

Малькут за спиной напрягся, его безмолвное урчание стало ощутимым, почти осязаемым. Голод. Нетерпение.

Я кивком указал на первого заключенного за дальней решеткой. Посапывая от нетерпения демон скрылся в темноте, и через мгновение по «кормушку» разлетелся вопль.

И именно в этот момент боковым зрением я заметил движение у входа.

Маленькая, жалкая фигурка в ночной рубашке замерла в проёме, залитая светом факела.

Азалия.

Её глаза, широко раскрытые, отражали не просто страх, а первобытный, животный ужас, смешанный с шоком от открывшегося ей зрелища.

Её появление стало спичкой, брошенной в бочку с порохом. Заключенные, уже напряжённые от предчувствия, взорвались. Они ринулись к решёткам, просовывая руки, рыча, издавая похабные звуки. Её чистый, детский страх был для них диковинкой, редким лакомством в этом аду.

Она заметалась, пятясь. И я, сам не зная почему, шагнул ей на встречу, позволив наткнуться на меня.

— А ты довольно приставучая.

Азалия резко обернулась.

— Б-братик… — её голосок был тонким, надтреснутым шепотом.

Слово резануло слух своей абсолютной неуместностью. Я отвел взгляд, разрывая этот мимолетный, ни к чему не обязывающий контакт.

Она должна была убежать.

Любое нормальное существо, столкнувшись с этим адом, должно было в ужасе бежать, забыв обо всем. Это была бы единственно логичная реакция.

Но она не сбежала.

Она поплелась следом, как преданный, дрожащий щенок, внося своим присутствием раздражающий диссонанс в отлаженный ритуал. Ее упрямое следование за мной было таким же иррациональным, как и все ее поведение. Она снова и снова ломала мою логику. Снова и снова раздражала меня этим.

— Что это за место?

Вопрос повис в воздухе, наивный и потому особенно безумный. У нее еще хватало наглости не только остаться, но и спрашивать? Что с ней не так?

Ненормальная девчонка рождающая внутри извращенное любопытство. Сколько еще она сможет продержаться? Когда наступит предел ее лицемерию?

Я остановился у клетки, у которой кормился Малькут, стараясь сосредоточиться на знакомом процессе, на приливе силы, но ее присутствие висело на мне тяжелым, невидимым плащом. Она задышала слишком громко. Слишком громко. И наконец, выдала хоть одну адекватную реакцию — зажала рот рукой и отступила, лицо ее позеленело.

— Страшно? — бросил я, даже не глядя на нее, испытывая странное удовлетворение от промелькнувшей в ней логичности.

Но миг передышки длился недолго.

Эта девчонка шагнула вперед и протараторила на одном дыхании:

— В-вы с Мальбутом просто очищаете мир от плохих людей! Это преступники, которые заслуживают самой страшной смерти. Тем более, братик здесь. Мне не может быть страшно.

Ее слова были настолько лживы, что уголок рта непроизвольно дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку.

Интерес, холодный и острый, на мгновение пересилило раздражение. Где же он? Где же предел ее фарсу?

— Тогда выбери следующего, — сказал я, и в голосе послышались стальные нотки экспериментатора, готового довести опыт до конца.

Заплачь. Умоляй отпустить тебя. Убеги. Сломайся, наконец, и подтверди, что ты — всего лишь обычный, слабый ребенок.

Это был единственно логичный исход.

Она замерла. Глаза ее, еще секунду назад полные наигранной бравады, стали круглыми. В них мелькнула паника, затем — лихорадочный блеск поиска. Она окинула взглядом клетки, лица преступников, ища выход. И не найдя его, ее взгляд уперся в меня. Не с мольбой. С вызовом.

— Я выбираю лею Ганно.

Воздух в темнице замер. Даже Малькут, обычно равнодушный ко всему, что не было угрозой или едой, будто насторожился. Моя бровь непроизвольно дрогнула.

Лея Ганно? Служанка? Это было… неожиданно. Идиотично. Но не лишено своеобразной, извращенной логики. Детская месть, перенесенная во взрослый мир, где ставки — жизнь и смерть.

— Отправишь ее на смерть? — уточнил я, проверяя почву. Готовясь увидеть, как она отшатнется от последствий своего же заявления.

Но Азалия не отшатнулась. Она выпрямилась, и ее голос, до этого дрожащий, внезапно обрел странную, металлическую твердость.

— Она посмела ударить меня, а еще кормит отвратительной едой и ворует у меня деньги. И из-за нее братик отказывается есть мое печенье. Поэтому я выбираю ее.

Вот так. Она не просто мстила. Она вплела в свою месть меня. Моё нежелание есть ее дурацкое печенье она поставила в один ряд с побоями и воровством. Абсурд. Чистейший, концентрированный абсурд. Мои губы сами собой искривились в беззвучной усмешке. Эта картина мира была настолько убогой и в то же время наглой, что это было почти прекрасно.

— Демон не может кормиться тем, у кого нет метки, — ответил я, уже автоматически, наблюдая за ее реакцией. Пусть узнает правила игры, в которую так стремится играть. — Поэтому сначала ты должна заставить ее оказаться здесь. И тогда мой демон сможет сожрать ее.

Я ожидал шока. Страха. Осознания. Вместо этого ее лицо озарилось… пониманием? Как будто я не опроверг ее план, а дал ей инструкцию.

— Поняла, братик. Я постараюсь.

Она произнесла это с такой леденящей душу решимостью, будто я только что поручил ей убрать в комнате, а не обречь человека на мучительную смерть.