Смыть с себя грязь ее прикосновений. Ее тела. Это единственное желание, которое пульсировало во воспаленном мозгу.

Я двинулся к умывальнику, походка была неровной, заплетающейся. В зеркале на меня смотрело не мое отражение, а бледная маска с запавшими, горящими темным огнем глазами.

С силой повернул кран, и ледяная вода с шумом хлынула в мраморную чашу. Я сунул голову под ледяную струю, задержав дыхание.

Холод обжег кожу, сжал виски стальным обручем, заставил тело содрогнуться. Но он не смывал главного. Этот сладкий, приторный запах, казалось, въелся в поры, в самую кровь.

Я с силой тер кожу лица, шеи, рук, до боли, до красноты, скреб ногтями, пытаясь сорвать невидимую пленку, которая покрывала всего меня. Вода брызгами летела на пол, но чертово ощущение не проходило. Оно было внутри.

Тень Малькута сгустился за моей спиной. Я увидел его пылающие глаза в отражении.

«Хозяин… Позвольте мне… Уничтожить ее. Эту девку. Эту тварь»

Уничтожить?

Хриплый смешок сорвался с моих губ, переходя в надтреснутый, полубезумный хохот. Я вытер лицо ладонями, глядя в безумные глаза своего отражения.

Уничтожить. Да. Было бы славно. Ощутить хруст. Увидеть, как гаснет страх в ее глазах. Может, тогда бы это гребаное чувство грязи наконец растворилось.

Только вот в темных углах комнаты, в складках портьер, в самой зеркальной глади — везде ощущалось присутствие. Холодное, внимательное, насмешливое. Давящее на виски, как тисками.

Демон отца.

Нет. Ублюдок отнял у меня даже это.

Чертов садист.

Я с силой выдохнул и, больше не глядя ни на кого, повернулся к двери и распахнул ее, натыкаясь взглядом на невзрачного слугу, держащего в руках чистую одежду. Подхватив ее, я голым прошел мимо него, одеваясь на ходу.

Слуга, опомнившись, бросился следом, пытаясь помочь, поправить складки, но я отшатнулся от его прикосновения, как от огня.

— Не трогай меня, — прорычал я, даже не оборачиваясь, застегивая на пуговицы с таким усилием, что пара из них едва не оторвались.

Он отступил, и я продолжил идти по коридору, ощущая на спине его растерянный, испуганный взгляд.

«Хозяин… Мы не можем вот так уйти!» — разъяренно шипел Малькут, обвиваясь вокруг меня.

Я стиснул зубы и проигнорировал его. Его ярость была лишь отражением моей, искривленной и гипертрофированной.

Экипаж, как и тот слуга с одеждой, уже ждал меня на подъездной дорожке. Я забрался внутрь и сел на сидение с идеально ровной спиной, глядя в темное окно, не видя города. Позволяя себе, наконец, проанализировать случившееся, отодвинув отвращение в сторону.

Отец дал мне эликсир. Он ожидаемо подействовал на меня, заставив поддаться инстинктам. На этом все. В этом не было никакой гребаной проблемы. Не было смысла тереть кожу. Или уходить голым из комнаты. Или спешить домой, как жалкий зверь, желающий зализать раны.

То, что произошло сегодня, повторится еще не раз. И я не мог позволить себе так реагировать. Я должен был принять это.

Да. Все так. Логично. Рационально.

Но гребаная тошнота не отступала. Она стояла комом в горле. Физическое отвращение. К сладковатому запаху духов, который прилип к моим волосам. К памяти о том, как ее шелковое платье шуршало под моими руками. К звуку сдавленного рыдания.

Я закрыл глаза, прислонившись головой к прохладному стеклу.

Быть частью рода Абенаж — значит, уметь быстро принимать действительность и не тратить время на обмусоливание прошлого. Я научился этому давным-давно. Отбрасывать слабость. Игнорировать боль. Принимать поражение лишь как паузу перед новой атакой. Почему же сейчас не получалось?

Экипаж остановился.

Я спрыгнул на брусчатку, машинально проходясь взглядом по окнам поместья. В некоторых из них, на первом этаже, еще горел свет.

Отвернувшись, я направился к входной двери, впервые сталкиваясь с тем, что не знал, куда себя деть.

Не в кормушку. Меня и без того тошнит.

Не в спальню. Она будет напоминать о случившемся.

Не в кабинет. Не смогу сосредоточиться, и возненавижу себя сильнее.

Гребаный эликсир.

Я вошел в дом, ощущая запах миндаля и корицы. Азалия опять пекла свое дурацкое печенье. Прошел по коридору и внезапно замер, остановленный нескладным звуком фортепиано. Оборванные ноты доносились из гостиной.

Подойдя к двери, я слегка приоткрыл дверь, заглядывая в проем.

Азалия, высунув кончик языка от усердия, пыталась сотворить нечто похожее на мелодию. Она бренчала, фальшивила, бормотала ругательства и снова тыкала по клавишам маленькими пальчиками с глупым упорством.

Убожество.

Убожество.

Но почему-то я остался стоять, привалившись лбом к холодному дверному косяку. Находя в этом несовершенстве прежнее ледяное спокойствие.

Тошнота отступала, сдавленная этим дурацким, искренним несовершенством. Уходило чувство грязи.

На губах показалась усмешка.

Отец взял надо мной вверх. Унизил меня. Заставил стать мерзким существом, похожим на тупое животным, которое я презирал.

Пусть. Это неважно.

Важно только одно. Он никогда не добьется цели. Никогда не получит от меня желанного внука. Ведь я уже принял все меры. Чтобы навсегда остаться последним в роду Абенаж.

Конец!