— Пять вместо одной. Ты становишься расточительным, отец. Или просто хочешь компенсировать качество количеством? — мой взгляд скользнул по женщинам, будто оценивая скот на аукционе. — Хотя да, с некоторыми из их мужей ты всегда делился… всем.

Тень на стене позади отца дрогнула. Давление в комнате возросло, заставив одну из женщин подавить вздох. Но Терис лишь ухмыльнулся.

— Остроумие — жалкое оружие того, у кого нет силы, — он подошел ко мне и протянул бокал. Сладковато-гнилостный аромат ударил в нос. — Ты выпьешь сам и сделаешь выбор. Или я помогу тебе. И им. — Отец бросил взгляд на женщин. — Думаю, вид твоих страданий придаст им… решимости.

Спрашивать, что в гребаном бокале не было необходимости.

Отец предпочитал истреблять проблемы на корню. Поэтому решил напоить меня чем-то, что заставит меня потерять контроль. Это был эликсир, вышибающий волю, размягчающий разум, превращающий в жалкое, жаждущее животное. Быстрый и эффективный метод.

Мне было противно от мысли, что я могу стать таким, пусть даже под действием яда.

Противно. Мерзко. До тошноты.

— Как прикажешь, отец.

Я взял бокал. Хрусталь был ледяным, как пальцы трупа. Я встретил взгляд отца, в котором читалось холодное, хищное ожидание. Он почти надеялся, что я стану упрямиться и бунтовать. Но он уже и без этого получит достаточно наслаждения. Содействовать ему в этом я не собирался.

Я поднес бокал к губам. Медленно сделал глоток, не моргнув.

На вкус это было похоже на перезревшие ягоды и мед, смешанные с прахом и спиртом. Тошнотворно-сладкая жижа обожгла горло, и почти мгновенно по жилам разлилось волнами тяжелое, навязчивое тепло. В висках застучало, мир слегка поплыл. Рука дрогнула, и я с силой опустил ее, стиснув бокал так, что костяшки пальцев побелели.

— Наконец-то, ты понял, что сопротивляться бесполезно, — удовлетворенно кивнул он и повернулся к женщинам. — Какая из них?

Чертов яд уже был под кожей, расползался по телу, пытался разжечь в жилах животный огонь.

— Мне без разницы, — процедил я.

Отец презрительно усмехнулся.

— Уже невмоготу? Хорошо… Я выберу сам. Сейра Далила, окажите любезность…

Мое дыхание участилось. Мысли… Я не мог связать их между собой. Отчаянно пытался найти в себе прежние схемы и установки, но не мог их нащупать.

Краем глаза я заметил, что названная женщина медленно поднялась. Я видел, как жилка на ее шее бьется от страха. Как бледнеет нежная кожа. Через всю комнату я мог ощущать слабый фруктовый запах от ее волос.

Язык наполнился слюной. Тело стало тяжелым.

— Теперь идите, — услышал я голос отца откуда-то издалека. — Комната подготовлена. Мой демон проследит, чтобы на этот раз все прошло идеально.

Коридоры. Лестницы. Двери. Все смешалось перед глазами.

Отчетливо я видел только стройную спину, торопливо бегущую вперед. Пыталась сбежать? Не выйдет.

Я не торопился. Медленно шел позади, преследуя, как хищник добычу.

Охота доставляла удовольствие. Спешить было ни к чему.

Она метнулась в боковую галерею, шелковое платье вспыхнуло алым пятном в полумраке. Запах ее страха — сладкий, пряный, как перезрелые ягоды, — пьянил сильнее любого эликсира. Он будил во мне что-то древнее, низменное, ту самую тварь, что жаждала подчиняться инстинктам, а не доводам разума.

Я ускорил шаг. Голос рассудка тонул в густом тумане, что застилал сознание. Оставался лишь зудящий импульс — догнать. Взять. Утвердить свою волю над этим дрожащим, испуганным существом.

Она обернулась на скрип моих каблуков по паркету. Глаза, полные слез, блестели в сумерках, широкие, как у загнанного зверька. В них читалась мольба, которую я не был способен воспринимать.

— Пожалуйста… Сейр Ридрих… не надо…

Я был уже рядом. Моя тень накрыла ее, и она вжалась в стену, замерзая в немом ужасе. Я медленно, будто давая ей прочувствовать каждый миг, поднял руку.

— Прошу… Меня заставили… Я… Умоляю…

Нечто темное и уродливое поднималось из самой глубины. Я резко наклонился к ней, так что расстояние между нашими губами стало ничтожным.

— Продолжай, — хрипло пробормотал я, проводя костяшками по ее длинной шее. — Умолять меня.

В один миг мои пальцы сомкнулись на ее горле. Она вскрикнула, разражаясь рыданием.

Этот звук будто поджег фитиль.

Я грубо развернул ее и толкнул вперед, к зияющей арке, за которой виднелась подготовленная комната. Она споткнулась о порог и упала на колени, обернув ко мне бледное, залитое слезами лицо.

Я остановился на пороге, переводя дыхание и закрывая за собой дверь.

Ее платье сбилось, обнажая тонкие щиколотки. На горле горели отпечатки моих пальцев.

Мое дыхание стало тяжелым. Прерывистым. Я жадно бродил по ней взглядом.

Сделать своей. Подавить. Сломить.

Нет.

Упрямое сопротивление поднялось из самой глубины. Я до боли сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Стиснул зубы до хруста и зажмурился, с силой ударившись затылком об дверь.

Нет.

Внутренняя битва длилась мгновение, бесконечное и мучительное. По спине ручьем струился ледяной пот. Мир плыл и раскалывался. Ничтожный последний оплот чистой воли, против давящей потребности обладать. Насладиться. Уничтожить.

Оно победило.

С рычанием я набросился на нее, игнорируя упирающиеся в мою грудь ладошки, пытающиеся меня остановить. Давай. Борись. Так даже интереснее.

Ее сопротивление было жалким. Словно тонкая паутина, которую я рвал одним движением. Я чувствовал, как она бьется подо мной, как ее тело выгибается, пытаясь увернуться, как сдавленные рыдания разрывают ее грудь. Каждое ее движение, каждый вздох, полный ужаса, лишь подливал масла в огонь, пылавший в моих жилах.

Где-то на краю сознания, словно сквозь толстую стену, до меня доносились звуки. Приглушенные крики. Шуршание ткани. Собственное тяжелое, хриплое дыхание. Звуки все отдалялись, превращаясь в сплошной шум, пока, наконец, тьма не поглотила все без остатка.

Тошнотворный фруктовый аромат был первым, что я почувствовал. Он въелся в подушки, в волосы, в кожу. Сладковато-приторный, напоминающий перезревшую падаль, он стоял в комнате невидимым туманом, физическим воплощением случившегося.

Сознание вернулось медленно, нехотя, будто продираясь сквозь густую, липкую смолу. Веки были тяжелыми, налитыми свинцом. Я лежал на спине, уставившись в бархатный полог кровати, пытаясь собрать по осколкам память.

Вспышки. Отрывочные, как обрывки кошмарного сна.

Пять безликих теней с опущенными головами. Хрустальный бокал в руке отца. Гадкий привкус приторной сладости во рту. И затем… водоворот. Запах страха, сладкий и пряный. Шелк, рвущийся под пальцами. Тихие, отчаянные всхлипы. Собственное хриплое дыхание, животное, неровное.

Я резко сел на кровати. Голова закружилась, мир поплыл. Простыни были шелковые, холодные. По телу прошла мелкая дрожь — не от холода, а от омерзения. От себя самого.

Рядом послышался тихий вздох.

Эта подосланная отцом тварь все еще была здесь.

Я медленно повернул голову в сторону женщины, проходясь взглядом по всему ее телу. Темные пятна синяков на бледной коже запястий и бедер. Багровые следы на шее. Кровавые отметины зубов от укусов.

Доказательства.

Доказательства отвратительной слабости. Потери контроля. Поражения, тщательно задокументированного на ее теле, как чертежи позора.

Она содрогнулась, почувствовав тяжесть моего взгляда, и замерла, затаив дыхание. Ждала.

Я сжал зубы до боли. Во рту стоял мерзкий привкус эликсира и — что хуже — удовлетворения, которое я почувствовал тогда, в темноте, поддавшись низменным инстинктам. Это было самое отвратительное. Не только насилие, но и удовольствие, которое я от него получил. Удовольствие, влитое в меня отцом вместе с этим гребаным зельем.

Я отшвырнул простыню, как отшвыривают змею, и встал с кровати. Ноги подкосились, пришлось ухватиться за резной столбик, чтобы не рухнуть. Тело было тяжелым, чужим, пропитанным женским запахом.