— Б-братик… — ее голос, теперь тихий и неуверенный, снова нарушил тишину. — Я кое-что оставила в школе и должна вернуться за этим…

Я медленно повернул голову, чувствуя, как мышцы шеи натягиваются тетивой.

Хуже всего была не ее надоедливая просьба. Хуже всего было то, что на краткий миг, я подумал о том, чтобы исполнить ее.

Это выбесило меня окончательно.

Я встретил ее испуганный взгляд, и по мне прокатилась волна чистой ярости. Мир сузился до одной цели — немедленно прекратить это. Уничтожить сам источник этого непотребного, размягчающего волю влияния.

Я даже не скомандовал. Малькут, чувствуя спонтанный всплеск воли, уже действовал.

Карета остановилась, дверца распахнулась сама собой, и прежде чем она успела что-либо понять, невидимая сила подхватила ее за шиворот и буквально вышвырнула на пыльную мостовую. Движение было резким, безжалостным.

Я мельком увидел ее широко раскрытые от непонимания глаза, ее маленькую фигурку на дороге.

Что не так с этим маленьким воплощением хаоса? Почему из-за нее я веду себя так по-дурацки необъяснимо?

— Надоела, — бросил я голосом, в котором шипела сталь, и захлопнул дверь.

Карета рванула с места, но Малькут не успокоился. Его тень, густая и неупокоенная, метнулась к окну, к тому месту, где осталась ее маленькая фигурка. В сознании прорвалась чужая, жаждущая мысль, острая как кинжал: «Дозволь, хозяин. Я оборву эту нить. Сейчас. Она никто. Ее смерть ничего не изменит».

Щупальца тьмы уже потянулись к ней, невидимые, но смертоносные.

«Нет!» — мысль ударила с такой силой, что стекла в карете задрожали. Это был не приказ. Это был рефлекс. Взрыв слепого, животного запрета, который опередил любую логику.

Малькут отпрянул, будто от огня. Его изумление волной жара прокатилось по нашей связи. Он не понимал. Я и сам не понимал.

Почему? Почему я остановил его? Это было бы так же просто, как раздавить насекомое. Так же логично.

Но вместо этого я сидел, стиснув зубами до боли, и смотрел, как она остается стоять на пыльной дороге, такая же жалкая и непонятная, как и пять минут назад.

Я откинулся на спинку сиденья, пытаясь загнать обратно эту досадную, опасную слабость. Но внутри, холоднее и страшнее любой ярости, зрело новое знание: сегодня я не позволил демону убить ее. И хуже того — я даже не смог себе объяснить, почему.

Тяжелая железная дверь открылась с мерзким скрипом. Я вошел, и мгла камеры поглотила меня, сомкнувшись за спиной глухим стуком запоров. Воздух в подземелье был неподвижным, спертым, пропахшим сыростью камня и застарелой крови.

Сейр Фаминг сидел на грубой каменной скамье в центре клетки. Казалось, он устроился здесь с комфортом, развалившись на своем каменном ложе, как герой, ожидающий триумфа. При моем появлении он даже не пошевелился, лишь медленно поднял на меня взгляд, полный холодной, почти скучающей надменности. На его губах играла легкая, снисходительная улыбочка.

— А, наследничек, — произнес он, и его голос прозвучал громко в давящей тишине, словно он здесь хозяин, а я — незваный гость. — Терис вынюхал, что я жив, и прислал тебя довершить дело? Скажи-ка, ты харкал кровью, пока он лупил тебя за неповиновение?

Я не ответил. Его уверенность была тем раздражающим жужжанием, которое предшествует необходимости прихлопнуть муху.

Отвратительное насекомое.

— Мой отец не имеет к этому отношения, — произнёс я ровным, бесстрастным тоном. — Это мое решение. Мне нужен механизм ловушки для демонов.

Он фыркнул с издевкой, и в его хрипе слышалась издевка.

— Твоё решение? Щенок пытается тявкать. Террис мало тебя учил. Он — сука, но хотя бы умеет кусаться, когда надо. А ты… что ты умеешь? Запереть меня? Взять в заложники мою семью?

Фаминг откинулся на стену с показной расслабленностью.

— Ты боишься. Боишься, что я не стану говорить. А раз так, — он широко ухмыльнулся, — то власть теперь у меня. Ты не тронешь мою семью, потому что они — твой единственный козырный туз. Так что давай, Ридрих Абенаж. Умоляй меня. И, может быть, лет через десять я соблаговолю поделиться с тобой парой секретов.

Я выдержал паузу, давая его словам повиснуть в спёртом воздухе, и и жестом отдал приказ ожидающим в дверях теням. Дверь распахнулась шире, и двое молчаливых слуг в черных одеждах внесли в камеру длинные деревянные носилки, накрытые грязным холщовым полотном. Они опустили их на каменный пол с глухим стуком, который эхом отозвался в каменных стенах.

Фаминг перестал улыбаться. Его надменная маска начала давать трещины, сквозь которые проглянула первая живая эмоция — настороженность.

— Что это? Что ты затеял, мальчишка?

Я не удостоил его вопрос ответом. Я шагнул к носилкам и резким движением сорвал холст.

Сперва он не понял. Его сознание отказывалось воспринимать. Затем дыхание его замерло, превратившись в короткий, судорожный вздох. Он медленно поднялся с каменной скамьи, отшатнувшись к прутьям, и пальцы его вцепились в железо, побелев в суставах.

— Нет… — это был даже не шепот, а хриплый, надорванный звук, полный отрицания и нарастающего ужаса. — Этого не может быть…

Я положил руку на грубые деревянные балки носилок, ощущая под пальцами их шероховатость. Холод смерти, исходящий из-под холста, казался осязаемым.

— Я спрошу еще раз. Мне нужен механизм ловушки.

Фаминг поднял на меня лихорадочно горящий взгляд. Его лицо, еще секунду назад бывшее маской отчаяния, исказилось внезапной, дикой решимостью. Дрожь в руках исчезла, движения стали резкими и точными.

— Ты еще тупее, чем я думал! — заорал он, срывая голос до хрипа.

В один миг он рванулся вперед, и в его пальцах блеснул заточённый до бритвенной остроты ржавый гвоздь. Он приставил его к собственному горлу, вонзив острие в кожу так, что выступила капля крови.

— Ты не получишь от меня ничего! Никогда! — его глаза полыхали безумием и торжеством. — Ты отнял у меня всё! Но последнее слово останется за мной! Ты и твой проклятый род не получите моих знаний!

Он сделал глубокий вдох, готовясь рвануть гвоздь поперек горла.

Я не двинулся с места. Лишь слегка наклонил голову, словно изучая интересное, но в целом незначительное явление.

— Нет, — сказал я тихо, но так, что слово прозвучало отчетливо, перекрывая его хриплое дыхание. — Не возьмешь.

В тени за моей спиной воздух заколебался и сгустился. Из ничего возникла длинная, костяная лапа с когтями, черными как обсидиан. Она метнулась вперед быстрее, чем человеческий глаз способен уследить, и пальцы обхватили запястье его руки — той, что сжимала гвоздь. Раздался хруст, громкий и влажный, как ломаемая свежая ветка. Крика не последовало — лишь короткий, перекрытый удушающий звук.

Гвоздь с легким звоном упал на каменный пол.

Фаминг стоял, безумно таращась на свою неестественно выгнутую, раздробленную кисть. Боль, шок и абсолютная, вселенская безнадежность медленно сползали по его лицу, смывая последние следы торжества.

Тень над моим плечом медленно обрела форму. Малькут проявился частично — пара горящих углей в воздухе и оскал, растянутый в беззвучном рыке.

— Ты ошибся во всем, Фаминг, — произнес я, и каждый звук падал, как камень. — Ты не имеешь права выбирать смерть. Выбор — это привилегия, которую я предоставляю. Твоя жизнь, твоя смерть, твои муки — все это теперь принадлежит мне. Так же, как и твои знания.

Я посмотрел на него поверх головы, уже не видя в нем человека, лишь источник информации, который необходимо вскрыть.

— Ты будешь говорить. Добровольно, под наркотой, в бреду — не имеет значения. Но ты расскажешь мне всё. И чем дольше ты будешь заставлять меня ждать, тем больше кусочков себя ты будешь при этом терять.

— Ты безумец… — прошипел Фаминг.

Голос его был хриплым, сдавленным, но в нем все еще тлели угли ярости, раздутые болью и отчаянием. Он стоял, держась здоровой рукой за прутья, его тело напряглось, как у загнанного зверя, готового к последнему, смертельному прыжку. — Безумец, одержимый демоном!