Мое тело не слушалось, сдавленное его волей, но где-то в глубине закипела своя, черная и ядовитая сила. Через силу, стиснув зубы, я растянул губы в кривой, беззвучной усмешке.

— Иначе… что? Убьешь… меня? — слова вырвались с хрипом. — И прервешь… наш… род?

Давление внезапно исчезло, и я рухнул на каменный пол. Пальцы сами собой впились в швы между плитами.

Ублюдок.

— Не думай, что можешь угрожать мне. Впрочем, я прощу тебе эти слова. Что еще ждать от тупого щенка, как ты? Даже не можешь поблагодарить, когда хозяин бросает тебе кость.

С противным скрипом отодвинулся стул. Отец поднялся во весь свой рост, и звук его шагов гулким эхом раскатился по залу, погруженному в мертвенную тишину.

Я почувствовал его приближение всем телом. Малькут сжался за моей спиной, не в силах выдержать давление чужой силы.

— Иди в покои. Сейчас же. Мой демон проследит, чтобы ты не испортил хотя бы это дело.

Внутри меня сгустилась ледяная ярость. Она рвалась наружу, желая превратить все вокруг в щепки и пепел. Обрушится на отца. Стереть его в порошок. Но не сегодня. Сегодня соотношение сил было не в мою пользу.

Сглотнув кровь во рту, я поднялся и встретил его взгляд, полный презрения.

— Как прикажешь. Отец.

Дверь в спальню закрылась с тихим щелчком. Демон отца остался за порогом, но его алчное внимание прожигало спину.

Элания застыла позади, трясясь от ужаса. Ее прерывистое, частое дыхание было единственным звуком в гулкой тишине покоев.

Я не оборачивался. Слушал её страх, ощущал его вкус на языке — горький и сладковатый одновременно. Пальцы сами потянулись к застежкам мундира. Одна пуговица. Вторая. Размеренно, без суеты, я расстегнул каждую.

Мундир упал на пол бесшумным тёмным пятном.

Взгляд скользнул дальше, на ложе. Оно ждало. Застеленное алым шелком.

Отвратительно.

Я прошел мимо кровати, к креслу у камина и опустился в него, откинувшись на спинку. Поза была нарочито расслабленной — позой хозяина, оценивающего товар. И только тогда я поднял взгляд на Эланию.

Она стояла, вжавшись в дверь, словно пытаясь раствориться в древесине. Глаза, полные слёз, были расширены от ужаса.

— Мой отец хочет наследника, — произнёс я ровно, без эмоций. — Соблазняй.

Последнее слово повисло в воздухе. Я не двинулся с места, лишь наблюдал, как на её лице отражается полная неспособность осознать этот приказ.

— Я… я не… — она попыталась что-то сказать, но слова застряли в пересохшем горле.

— Ты слышала меня, — я не повысил голос. Напротив, он стал тише, отчего каждое слово резало точнее.

Она сделала шаг вперед, неловкий, скованный. Её руки дрожали. Она попыталась улыбнуться, но получилась гримаса боли. Потом потянулась к застёжке своего платья, ее пальцы не слушались, путались в алом шёлке.

Я смотрел. Холодно. Внимательно. Во мне не было ни жалости, ни волнения, лишь леденящая пустота и жгучее презрение ко всей этой игре.

Элания сделала еще шаг, и лямка платья соскользнула с плеча, обнажив хрупкую ключицу.

— С-сейр Ридрих… Я не… У меня никогда… — её голос сорвался.

Положив локоть на боковину кресла, я подпер голову изгибом пальцев, демонстрируя позу скучающего зрителя.

— Ты предлагаешь это сделать мне? — уточнил я с ледяной вежливостью.

— Н-нет! — воскликнула она, и в её голосе прорвалась настоящая, животная паника. — Нет! Я…

Несколько бесконечных минут она возилась с завязками, пока, наконец, платье не упало к ее ногам бесформенным алым облаком. Элания переступила через него, вся трясясь, стараясь прикрыться руками. Каждый её шаг был жутко медленным.

Это растянется на бесконечность.

Раздражание внутри нарастало, царапая грудь острыми когтями.

Набравшись смелости она осторожно, словно садясь на колючки, опустилась ко мне на колени. Её вес был ничтожным. Она вся сжалась в комок, стараясь занять как можно меньше места, бессознательно комкая в кулачке тонкую ткань нижней рубашки.

— Мне… п-поцеловать…

Я равнодушно отвернулся к камину.

Всполохи живого пламени, треск дров — всё это занимало меня куда больше, чем трясущееся недоразумение на моих коленях.

— Обойдемся без этого. Продолжай.

Движимая слепой потребностью выполнить хоть что-то, она неловко, почти судорожно потянулась к пуговицам на моих штанах. Пальцы ее были ледяными, неуклюжими, они скользили, не попадая в петли.

Я сжал зубы, терпя ее прикосновения. Каждое неловкое движение было новым витком абсурдного унижения, которое отец для меня устроил. Он, как всегда, проявил изобретательность.

— Я… Ваш… Он не… — ее голос был прерывистым шепотом, полным слез, которые она теперь уже даже не могла пролить.

Это было почти смешно. Почти.

— Ты недостаточно стараешься, — констатировал я холодно, продолжая смотреть на пламя. — Отец ждал от тебя образа искусной обольстительницы. А ты трясешься от страха. Это разочаровывает.

Она замерла, и ее пальцы застыли на металле пуговицы. Мои слова достигли цели больнее, чем пощечина. Они лишали ее последнего оправдания — мысли, что она жертва. Нет. Она еще и плохо исполняющая свою роль жертва.

— Я не знаю как! — вырвалось у нее внезапно, с отчаянной искренностью, прорвавшейся сквозь страх. — Я не умею этого!

Я преувеличенно медленно перевел на нее взгляд.

— Это не моя проблема.

Она отшатнулась, как от удара хлыстом. Еще одно неуклюжее движение — и она сорвалась с моих колен, чтобы, спотыкаясь и задыхаясь от беззвучных рыданий, схватить с пола своё алое безобразие. Дверь приоткрылась и захлопнулась, поглотив её, и лишь тихий, жалобный всхлип остался вибрировать в воздухе, как комариный писк.

Комната, наконец, опустела.

Еще некоторое время я не шевелился.

Эту невинную дурочку довести было легко. Но отец так просто не сдастся. Он найдет новую. Я должен принять меры.

Я бросил поводья сонному кучеру и направился в жилую часть поместья, ощущая невидимую грязь двухмесячного путешествия. Приказ отца избавиться от послов временно отстрочил другое… поручение. Но возмещать эту отсрочку придется уже завтра. Уверен, он успел подготовиться за эти месяцы.

Кто меня ждал на этот раз? Куртизанка? Вдова? Или еще одна невинная дурочка?

При мысли об этом живот свело в отвращении.

Назойливое жужжание голодного Малькута усиливало неприятные ощущения, отдаваясь ноющей болью в висках.

«Хозяин… Я голоден… Скорее», — шипел он.

Раздражало.

Он не утихомирится, пока не будет накормлен. Следовало сразу идти в кормушку, но…

В темной прихожей пахло воском и корицей. А из глубины дома доносилось тихий звук перемешивания теста и тихий гул разогревающейся печи.

Я двинулся на звук, беззвучно скользя по паркету. Дверь на кухню была приоткрыта. Я бесшумно отворил ее и привалился к косяку, наблюдая за происходящим.

Азалия стояла спиной ко мне, возясь со своим дурацким печеньем. Чтобы доставать до стола, она встала на стул. Мука и орехи были повсюду. Я даже не удивился, что она создала такой бардак. Ведь она была воплощением самого хаоса.

Она что-то бормотала себе под нос. Ее волосы были собраны в неаккуратный пучок, из которого выбивались розовые пряди. Фартук был перепачкан в тесте. Она работала с упорством алхимика, пытающего превратить руду в золото.

Внезапно стул под ней качнулся. Она потянулась за чем-то на дальней полке, потеряла равновесие, ее рука инстинктивно рванулась вперед, хватаясь за миску с тестом. Но это ее не спасло.

Азалия шлепнулась на пол. Миска с грохотом перевернулась. Клейкая масса оказалась на полу, разбрызгивая липкие капли по стенам, шкафам и по ней самой.

Наступила тишина. Она замерла, глядя на результат своей катастрофы.

— Да, черт бы тебя побрал! — с внезапной яростью крикнула она, ударив кулачком по полу. — Где его черти носят? Сколько еще мне впустую готовить это гребаное печенье?!