Я вернул клинок в ножны и направился к себе. Внутри разгоралось холодное любопытство, которое обычно предшествовало чисткам и переделам планов.
— Нет. Не сейчас, — голос прозвучал тихо, но с той твердостью, что не терпела возражений даже от демона. — Я посмотрю, на что еще она способна.
Малькут издал тихое шипение, что было высшей степенью его недоумения, но подчинился. Тень отступила, растворяясь в углу.
Я вошел в кабинет без стука. Внутри он пах старыми книгами, дешевым лаком и страхом — густой, приторный запах, который я ненавидел всей душой.
Мельком я окинул взглядом присутствующих, и первым делом нашел глазами Азалию. Она сидела на кожаном диване, выпрямив спину с той же неестественной, отрепетированной прямотой, что и утром. Вид был все такой же жалкий. Испачканное платье, растрепанные волосы, царапина на щеке. Но ее поза, уголок подбородка — все кричало о вызове, который она, судя по всему, решила бросить всему миру разом.
Напротив нее раздувалась от возмущения какая-то женщина — мать другой девочки, которая рыдала, уткнувшись в ее юбку. Директор, жалкий человечек с потными ладонями и заискивающим взглядом, пытался сохранять видимость контроля.
Страх в комнате сгустился, стал осязаемым, почти вкусным. Мать замолчала на полуслове, девочка всхлипнула тише, директор подскочил, сглатывая воздух.
— Приветствую, сейр Абенаж. Для меня честь принимать вас в нашей скромной обители.
Кивнув, я прошел мимо них, чувствуя, как они сжимаются, стараясь занять меньше места, и опустился на диван рядом с Азалией.
— Я слушаю, — сказал я, и слова повисли в воздухе, холодные и тяжелые.
Женщина испуганно переглянулась со своей дочерью. Молчание длилось одну секунду, две… Тьма за моей спиной зашевелилась, готовая схватить обнаглевшую сейру за горло и потребовать ответы.
Но словно почувствовав опасность, она залепетала дрожащим голосом:
— Сейра Азалия применила на моей дочери темные силы…
Темные силы. От этой девочки? Это было смешно.
— …опозорила и унизила ее, а затем оклеветала, сказав, что Юлина издевается над ней в школе.
Я перевел взгляд на Азалию. Если ее жалкое поведение дома было тщательно спланированной игрой, то зачем терпеть издевательства в академии? Логика требовала обратного: жалкий бастард, которого унижают в поместье, должен был бы с лихвой отыгрываться на тех, кто слабее. Это классическая механика унижения. Но она… нет. Она молчала. Терпела. Позволяла тиранить себя и здесь.
Значит, либо игра была гораздо глубже, чем я предполагал — и эта новая роль мученицы была рассчитана на какой-то неочевидный пока выигрыш, — либо…
Либо я имел дело с полнейшим идиотизмом. С хаосом, который не подчинялся никаким законам стратегии и потому был в тысячу раз опаснее любого расчетливого врага.
Презрение во мне закипело с новой силой, но теперь в нем уже не было снисхождения. Сквозь него пробивался холодный, острый интерес.
— Где доказательства? — спросил я, и в голосе прозвучала сталь, заставившая директора вздрогнуть.
— Юбки моей дочери стали внезапно задираться без чьей-либо помощи. Сейра Азалия была рядом, а кроме нее никто не мог обладать такой силой…
Я медленно перевел взгляд на женщину, давая ей понять всю ничтожность ее «доказательств». Тень за спиной колыхнулась — Малькут ощутил мое презрение и ответил на него легким движением, едва заметным для тех, кто не знал его природы.
В воздухе повисла тягостная пауза. Даже директор потупил взгляд, понимая абсурдность обвинения.
— И она оклеветала мою дочь прямо при мне и сейре Гассе, — нервничая, добавила женщина, ломая тишину.
В этот момент некстати меня накрыл откат от переиспользования силы, в виски будто вогнали раскаленные гвозди, и естественная аура Малькута просочилась наружу.
Страх в комнате загустел, приняв новую форму ужаса перед чем-то древним и беспощадным. Краем глаза я увидел, как Азалия бросила на меня испуганный взгляд — наконец-то хоть какая-то адекватная реакция. Хорошо. Значит, инстинкт самосохранения у нее все же есть.
Но тут же ее лицо снова приняло выражение натянутой невинности, и внутреннее раздражение снова заструилось во мне. Она продолжала играть. Даже сейчас.
— Поймите, сейр Абенаж, мы не можем игнорировать такие… — запинаясь, начал директор.
Я перевел на него мрачный взгляд, заставив умолкнуть на полуслове.
— Вы посмели вызвать меня по такому пустяку? Вы даже толком не можете сформулировать, в чем именно провинилась Азалия. По-вашему, у меня нет других дел, кроме как прибегать сюда по первому зову истеричной мамаши?
— Братик, они сказали, что мне грозит исключение… — довольным голосом добавила Азалия.
Мое внимание медленно, почти лениво скользнуло с этой ненормальной двечонки на директора, потом на раздувшуюся от возмущения мамашу.
Они собирались исключить дочь рода Абенаж из-за слов какой-то провинциальной дворянки, увидевшей черта в поднявшейся юбке? И эти… существа осмелились потревожить меня из-за этого цирка.
Тупое раздражение во мне сменилось почти философским спокойствием. Не на кого злиться. Потому что все трое уже покойники. Просто они еще не знали об этом. Их сердца все еще бились, но для меня они были уже не более чем шевелящимися трупами. Вопрос был лишь в деталях: как, когда и насколько публично это произойдет, чтобы принести максимальную пользу.
Я медленно поднялся.
— Бардак, — произнес я голосом, в котором не было ни гнева, ни раздражения. Лишь констатация приговора. На Азалию я даже не посмотрел. — Вставай.
Директор что-то кричал мне вслед, но ему стоило думать, прежде, чем совершать ошибку. Некоторые уроки усваиваются посмертно.
— Братик, когда вернемся, я приготовлю тебе еще печенье!
Печенье. Опять это чертово печенье. Я фыркнул, даже не удостаивая ее взглядом.
— Ты думаешь, я буду есть еду от той, кого собственные слуги таскают за волосы?
Вопрос был риторическим и должен был поставить точку. Но она, как назойливая мушка, встала у меня на пути, заставив остановиться. Ее глаза, неестественно синие и слишком взрослые для этого детского лица, смотрели на меня с какой-то смесью вызова и… надежды?
— Я обязательно расправлюсь с леей Ганно. И тогда ты съешь то печенье, которое я приготовлю?
Она предлагала мне сделку, как равная. Ее наглость не знала границ.
Я ткнул ее пальцем в лоб, ощущая под подушечкой хрупкость черепа. Такую легко раздавить.
— Сначала делай, а потом болтай. Раздражаешь.
Я обошел ее, но она снова догнала, не отставая. Ее очередная тирада была уже откровенным торгом.
— Если я разберусь со слугами, хочу получить награду.
Ее слова снова были лишены всякой логики. Она пыталась торговаться, даже не зная, что вторая сторона должна получать выгоду. Вероятно я тронулся головой, если решил, что она шпионка. И что за награду она хотела? Золото? Признание? Защиты?
— Отстань.
Но Азалия и не думала отступать.
— Пожалуйста, братик? Если я сделаю это, устроим чаепитие с печеньем?
В очередной раз за сегодня я почувствовал как безупречный механизм мой логики скрипит и ломается.
Чаепитие?
— И это по-твоему награда?
Ее ответ ошеломил своей абсурдностью и странной пронзительностью.
— Конечно! Потому что я люблю тебя и хочу проводить с тобой много времени вместе. Чем больше — тем лучше. Лучшая награда для твоей сестренки.
Это была либо гениальная ложь, либо… либо что-то такое, что не укладывалось ни в одну известную мне категорию.
Я встретил ее взгляд, ища в этих синих глазах хоть каплю фальши. Но видела лишь какое-то дурацкое, сияющее ожидание.
Мрачное необъяснимое раздражение накрыло меня с головой. Я резко отвернулся и зашел в карету, хлопнув дверью. Она залезла следом.
Ее слова о «любви» висели в воздухе кареты, как ядовитый туман, против которого не было противоядия. Я уставился в окно, пытаясь игнорировать ее.
