Думал я о соседях по Кремлю и по крови. О той самой династической грибнице, что веками отравляла жизнь любому государю на этой земле.
В Османской империи, чьи порядки я изучал в иных жизнях с немалым профессиональным интересом, подобную проблему решали с изяществом мясника. «Закон Фатиха», как они это называли. Взошёл на престол — бери шёлковый шнурок и отправляй к праотцам всех своих братьев, дядьёв и племянников, если последних пожалел в своё время твой покойный отец. Жестоко? До одури. Действенно? Целиком и полностью. Никаких тебе удельных мятежей, никаких живых знамён, вокруг которых могла бы сплотиться недовольная знать в час государевой слабости.
На Руси же нравы царили иные, пришедшие сюда со степи ещё задолго до времён правления скандинавских бандитствующих элементов, отчего крови в итоге лилось втрое больше. У всех представителей рода была возможность поправить всем уделом, отчего они не особо-то и горели идеями сепаратизма.
Но в степи появился Чингисхан и с его потомками это правило не сработало, слишком уж они разрослись территориально, в принципе сельджуки вынесли необходимые уроки с этого, как и все остальные, но не в такой полной мере. У нас родственников не душили шнурками, коли появлялась надобность в избавлении оных от бремени земного существования.
У нас их сажали в каменные мешки, морили голодом, травили медленными, разъедающими нутро зельями или заставляли принимать монашеский постриг под угрозой ослепления. Чтобы потом, спустя годы, всё равно убить, когда некий новоявленный «инок» вдруг решал вспомнить о своих правах на трон и находил себе союзников среди боярства. Достаточно вспомнить моего пращура, Василия Тёмного, которому его же двоюродный брат выжег очи, ввергнув Русь в десятилетия братоубийственной мясорубки.
Правда, Тёмный сам подал тренд на игры с глазами политических противников и кузенов по совместительству. Они все действовали из благих намерений, желая избавить своих родственников от тяжёлой ноши необходимости правления, а не уподоблялись османом с их открытой неотвратимостью смерти.
Именно такое вот извращённое «милосердие» и сотворила моя покойная матушка Елена вместе со своим ненаглядным Овчиной. Когда мой родной дядя, князь Андрей Старицкий, почуяв неладное, метнулся из столицы в Новгород и попытался поднять мятеж, его выманили обратно лживыми клятвами безопасности. А как только он переступил порог, на него надели «железную шляпу» — тяжёлую, глухую маску, закрывающую лицо, — и бросили в темницу, где он благополучно и сгнил всего полгода назад.
Настоящие коварные игрища Версаля, а не суровые московские реалии. Кто бы мог подумать? Хоть первый роман пиши об этих событиях, потомки наверняка оценят.
Проблема заключалась в том, что после покойного Андрея осталась вдова. Княгиня Ефросинья, урождённая Хованская — женщина с амбициями размером с саму Москву. И, что куда хуже, остался сын. Пятилетний княжич Владимир Андреевич Старицкий. Мой двоюродный брат.
Я прикрыл глаза, потирая переносицу тонкими пальцами. В моей голове, словно на страницах ещё не написанных летописей и монографий, разворачивалась его судьба. Судьба, которую ему предстояло прожить, если я сейчас, в этот самый день, умою руки и пущу всё на самотёк.
Владимир Старицкий. Имя, ставшее в грядущей истории синонимом боярской измены, хотя сам он, судя по всему, был скорее трусом и заложником обстоятельств, чем коварным злодеем. Я помнил, как в тысяча пятьсот пятьдесят третьем году, когда мой реципиент — исторический Иван Грозный — сляжет в тяжёлой горячке и окажется на волоске от смерти, именно вокруг этого выросшего, обрюзгшего и безвольного Владимира сплотится Боярская дума. Я помнил, как Сильвестр и Адашев, любимцы царя, станут прятать глаза и отказываться присягать моему народившемуся ещё сыну-младенцу Дмитрию, предпочитая посадить на трон этого мягкотелого тюфяка, которым так легко помыкать.
Я живо представлял себе, как его мать, стареющая, но не утратившая яда Ефросинья, будет с горящими глазами сновать по кулуарам, раздавать обещания и сулить золотые горы заговорщикам. А сам Владимир? Он будет лишь хлопать глазами, лепетать невнятицу и послушно кивать, превратившись в жалкое, но смертельно опасное знамя измены.
И я прекрасно помнил, чем всё это закончится, когда царь выздоровеет. Оправданная паранойя. Опричина, как безжалостный инструмент не покпзной, а реальной борьбы с зажравшимся олигархатом в вверхах. Отравленное вино в селе Боголюбово, куда Владимир приедет со своей семьёй по зову брата-царя.
Удушенные жена и дети. И неугомонная Ефросинья, к тому времени сосланная в монастырь под именем Евдокии, пущенная под лёд холодной реки Шексны. Кровь, грязь, пепел и всё ради Царства.
И вот сейчас, владея этим знанием, я должен был решить, что делать с этим пятилетним мальчишкой, который пока ещё ни в чём не виноват и, верно, до смерти напуган.
Самым простым, самым надёжным и самым, в духе шестнадцатого века, верным решением было бы тихое, незаметное устранение. Пара капель ежедневного лекарства в виде мышьяка или толчёного стекла в утреннее молоко, случайный недосмотр няньки у крутой лестницы, внезапная, скоротечная лихорадка, от которой в этом веке дети мёрли тысячами.
Мне даже не пришлось бы отдавать прямой приказ. Достаточно было бы тяжело вздохнуть в присутствии Шигоны или Овчины, обронить вскользь пару слов о том, сколь велика моя скорбь от наличия угрозы престолу — и верные псы всё сделали бы сами, тихо и без следов. Никто бы в Думе даже не пискнул. Бояре бы поняли всё правильно, перекрестились бы на образа и признали, что новый государь хватки не теряет и дело дедово разумеет твёрдо. Угроза была бы вырвана с корнем.
Но я не мог этого сделать.
Дело было не в внезапно проснувшейся сентиментальности или эфемерной христианской морали. Моя душа, отягощённая грузом жизней инквизиторов, палачей и солдат, давно перешагнула через подобные терзания. Убить врага Державы — легко. Но убить пятилетнего ребёнка, которому просто не повезло родиться с великокняжеской кровью в жилах? Мой внутренний, холодный прагматик восставал против этого не меньше, чем остатки человечности. Это было не изящно. Это отдавало мелочной, трусливой жестокостью.
Поначалу я всерьёз рассматривал иной путь. Я формировал втайне ото всех кое какую организацию, ещёне получившую своего имени — место, где будущие преторианцы, умы и мечи моей новой Державы, станут коваться в спартанских условиях. Почему бы не отправить княжича туда, сменив ему имя? Пусть растёт в строгости, спит на жёстких досках, изучает баллистику и математику наравне с безродными сиротами. Из него мог бы выйти толковый полководец, не помышляющий о троне.
Но и эту мысль я отбросил. Отсев в той школе будет жесточайшим. Физические нагрузки, зимние лагеря, железная дисциплина. Детская смертность там будет присутствовать неизбежно, несмотря на все мои знания о гигиене и медицине. И если этот мальчик, не дай бог, свернёт себе шею на полосе препятствий или сгорит от воспаления лёгких, вся Москва, вся Дума, все европейские дворы в один голос заявят: «Московский тиран замучил брата в тайном узилище». Если и не сейчас, то через века — так точно. Смерть, даже нечаянная, будет воспринята всеми как изощрённое, циничное убийство. Оправдываться я не привык, но и давать лишний повод для крамолы не желал.
Оставался третий путь. Самый сложный, самый рискованный, но в долгосрочной перспективе — единственно верный.
«Синдром заложника-брата».
Я решил, что мальчику будет лучше, если он станет воспитываться вместе с моим родным братом, в его же покоях. Под моим личным, неотступным надзором.
Во-первых, это выбивало почву из-под ног у Ефросиньи. Лишённая сына, она теряла всякий вес при дворе. Во-вторых, я брался сам вылепить его разум. В-третьих, и это было главным шедевром моей политической архитектуры, так я обезопасил бы от ядов своего брата Юрия.
Политика — это математика. Бояре, мечтающие ослабить меня, могли бы попытаться отравить Юрия, дабы лишить меня опоры и единственного родного человека. Впрочем так они и делали в известной мне истории. Но они же, в своих заговорах, всегда держали в уме фигуру Владимира Старицкого как единственную замену мне на троне. Революционеров, желающих свергнуть монархию как класс, в этом времени не водилось; им нужен был законный царь, просто более удобный.
