Мишурин, не поднимая головы от своего листа, на котором он выводил замысловатую вязь очередного распоряжения, лишь коротко буркнул:
— Не грамоту — указ. Чини указ именем государевым. С каждого подворья боярского и монастырского — по три коня сменных на ямской стан. Немедля. А кто ослушается али коней худых подсунет — того самого в оглобли впряжём. До Москвы и обратно, дабы прыти поубавилось. Иные-то пути чисты? Ока вскрылась?
— Истинно так, вскрылась, Фёдоре Михайловиче. До самой Коломны ледоход сошёл, гонец третьего дня донёс. По Оке стругом можно вести слать, а оттуда уж конными до Рязани и далее на юг, в Дикое Поле. Тверской тракт чист, Смоленский такожде. Ямщики наготове, ждут лишь повеления.
— То добро. Рассылайте. Во все грады, во все концы. До Новагорода, до Пскова. Дабы через месяц весть по всей земле прошла, по всем уездам и станам. Дабы каждый смерд в самой дальней веси, в самой захудалой заимке ведал, что государь молитву о мире творит, а бояре по слову его указы учинили и милость к сирым да убогим являют.
Гонцы, уже одетые в дорожные тулупы, с кожаными сумами через плечо, стояли тут же, у дверей, в тени, и ждали. Получив из рук дьяка ещё тёплый, пахнущий воском свиток, каждый кланялся в пояс и, не говоря ни слова, выходил вон, чтобы через час уже мчаться по раскисшим весенним дорогам, неся волю, облечённую в слова, в самые дальние уголки огромной, встревоженной страны.
Князь Иван Иванович Кубенский, боярин и по совместительству дворецкий Большого дворца, сидел в своих палатах, тяжело откинувшись на спинку резного дубового кресла. Могучие плечи, привыкшие к тяжести доспехов, топорщили дорогой кафтан из бордового венецианского бархата; в шитом серебром вороте его толстой шее воина было тесно и душно. На широком столе перед ним лежали развёрнутые свитки, счётные книги, росписи, но он на них не смотрел. Взгляд его, обычно цепкий и хозяйский, был устремлён в одну точку и ничего не видел. Перед ним, почтительно склонив голову, стоял его главный приказчик, молодой дьяк с острым, умным лицом и быстрыми глазами.
— Вот, княже, списки утверждённые, — тихо, почти заискивающе проговорил дьяк, боясь нарушить тяжёлое молчание. — Как повелел намедни сам государь-батюшка, а после и боярин Шигона подтвердил. Скупаем по всей Москве и по всем окрестным землям. Всё, что означено.
Кубенский медленно, словно с усилием, перевёл взгляд на пергамент. Десятки, сотни наименований. Зерно — рожь, пшеница, овёс — тысячами и тысячами пудов. Соль, без которой никуда, — сотнями возов. Мясо вяленое, рыба солёная и сушёная, мёд, воск, горох, крупы. Сукно простое, армячное, для мужицкой одежды, и дорогое, фландрское, для господ. Кожи воловьи и конские, железо кричное, дёготь, пенька, что для корабельных снастей идёт. Десятки видов руд и камней. Всё, что могло понадобиться для снаряжения огромного войска или для долгой, многомесячной осады или для заказов мастерам всей Москвы на год вперёд. Количество поражало. За все годы службы он не помнил таких закупок.
— Подряды с купцами учинены ли? С гостями ноугородскими, псковскими, смоленскими, с сурожанами? — голос Кубенского был хриплым и глухим, будто доносился со дна колодца.
— Учинены, княже. Всё по слову государеву. Из казны платят без торгу, цену кладут добрую, какой и не просят. Купцы тому и рады, товар везут со всех сторон, анбары на Варварке да в Китае-городе уже ломятся. Молвят, такого спросу от казны и при батюшке покойном государе Василии Ивановиче не видано.
— А что же сироты да дети? — глухо спросил Кубенский, проводя широкой, покрытой шрамами ладонью по усталому лицу.
— Стараются, княже. Да ещё как! Шуйские с Бельскими да Оболенские наперегонки тщатся. Людей своих по всей Москве разослали, деток из кабалы выкупают, безродных ищут, по богадельням да просто по улицам собирают. В новое рядят, кормят до отвала, в тепле держат, по усадьбам своим пристроили. Друг перед дружкой щеголяют, кто боле милости сирым окажет, кто боле денег на дело сие богоугодное положит. Всяк хочет перед государем выслужиться, первым быть.
Кубенский тяжело вздохнул, и от этого вздоха затрещали швы на бархатном кафтане. Он, воин, привыкший к прямоте походной жизни, как никто другой, понимал, что за этой лихорадочной, показной благотворительностью стоит не сострадание, а холодный, животный страх. Мальчик одним своим словом, брошенным на площади, стравил их всех, как свору голодных псов, бросив им кость своего расположения. И теперь они грызлись за эту кость, рыча и виляя хвостами, не замечая, как он, мальчик, тем временем строит вокруг них стены своего нового царства, замешанные на страхе и народной любви.
— Негоже сие, Иване Юрьевич! Не по-божески! Из обители святой торжище сотворили! — Митрополит Даниил, тяжело дыша, мерил старческими, но нервными шагами свои роскошные, устланные византийскими коврами покои. Лицо его, обычно благостное и спокойное, было красным от гнева и одышки. — Люд валит и валит, и нет ему счёту! Где же мне их всех разместить? Чем питать? Дело сие мирское есть, а не духовное!
Окольничий Иван Шигона-Поджогин стоял у окна, прямой и неподвижный, как меч, воткнутый в землю. Он спокойно смотрел, как старый митрополит мечется по комнате, размахивая пухлыми руками, как его шитый золотом саккос топорщится, а с панагии на груди срываются и летят на пол блики свечей.
— К государю нашему на молебен люд идёт, владыко, — ровным, безэмоциональным голосом ответил Шигона, не поворачиваясь. — За верой да надеждой, последнее отдать готов за единое слово утешения. А ты же им о мирском толкуешь, о харчах да ночлеге. Государь у раки преподобного Сергия за весь мир молитву творит, а у тебя подле стен обители люд от хлада и глада страждет. Негоже.
— Да где же мне на рать сию харчей да изб тёплых сыскать⁈ — почти взвизгнул Даниил. — Казна церковная не бездонна! Пусть бояре раскошелятся, их то вина, они смуту учинили! У них-то житницы ломятся!
— У государя нашего око зорко и память крепка. Всё он зрит, всё помнит, — Шигона медленно повернулся к митрополиту, и его холодный, тяжёлый взгляд заставил Даниила осечься на полуслове. — Помнишь ли, владыко, что он изрёк, прежде чем в уединение отойти? О паломниках, что к Троице придут. «Да будут накормлены, — рек он, — да в тепле ночуют, дабы ни один человек в пути не замёрз и не помер от бескормицы». Устный то был наказ, не на пергаменте писан, но оттого не менее государев.
Даниил замер, его гнев схлынул, оставив липкий страх. Он помнил. Он всё прекрасно помнил. Это было сказано вскользь, почти мимоходом, но сказано было так, что забыть это было невозможно. Взгляд мальчика тогда был недетским, пронзительным и холодным.
— Или ты, отче святый, слово государево, избранника Божьего, за пустое почитаешь? — вкрадчиво, почти шёпотом добавил Шигона, делая шаг вперёд, и в этом шёпоте прозвучал такой ледяной металл, что митрополит побледнел и тяжело опустился в резное кресло, его пальцы вцепились в подлокотники.
Он молчал с минуту, глядя в пол, потом поднял на Шигону усталые, потухшие глаза.
— Будет исполнено, — глухо выдохнул он. — Всё исполню. Велю отворить монастырские житницы. Пошлю возы в окрестные веси. И избы поставят, и снедь раздадут. Всё, как велено.
Из-за земляного вала, окружающего город, тяжело и мерно топая сапогами по раскисшей оттепелью грязи, выходила очередная сотня. Глухой звук их шагов нёсся над притихшим полем, и в этом звуке слышалась непреклонная решимость. Лица у мужиков были хмурые, сосредоточенные, глаза исподлобья осматривали раскинувшийся от города и до самых стен монастыря лагерь. Одеты они были кто во что горазд: в простые посконные рубахи, поверх которых были накинуты заплатанные армяки, в добротные, но поношенные овчинные тулупы мехом наружу — верный способ уберечься от мокрого снега, — в домотканые сермяги. Подпоясывались кто верёвкой, кто старым кожаным ремнём, за который был заткнут нож или топорик.
И вооружены они были так же, вразнобой, но не стоит обманываться их видом. Горожане, особенно из ремесленных слобод, имели вполне себе нормальное оружие. Так что рядом с простыми вилами, заботливо обмотанными у основания тряпицей, и тяжёлым дубовым колом, заострённым с помощью огня, можно было увидеть и дедовский меч, и кривую саблю, и добротный плотницкий топор на длинном топорище, не уступающий секире. У иных на плече висели рогатины для охоты на медведя, грозное оружие, способное остановить и конного боярина. Вот с доспехами, правда, была неувязка. Кольчуга или бахтерец встречались редко, как самоцвет в придорожной пыли, — защита для богатых, а не для тяглого люда. От ударов их прикрывали разве что стёганые тегиляи да вера в своё правое дело.
