Марина подумала. Захаров. Она перебирала в памяти разговоры — обеды, вечера, те редкие моменты когда Игорь вообще говорил при ней о работе. Захаров.

— Один раз, — сказала она. — Давно. Года три назад наверное. Они ужинали с кем-то, я слышала краем — Игорь говорил по телефону, назвал эту фамилию. Больше не помню контекста.

— Как он говорил — спокойно? Раздражённо?

Марина удивилась вопросу. Потом подумала — он спрашивал не про факт, про интонацию. Про то что не запишешь в протокол, но что говорит иногда больше чем слова.

— Уважительно, — сказала она. — Игорь так говорил с людьми которые были ему нужны. Немного осторожно.

Громов кивнул и записал. Марина наблюдала за этим — как он пишет, как держит ручку, как его лицо не меняется когда он слышит что-то важное. Она подумала что это, наверное, очень удобно — такое лицо. Никто не знает что ты думаешь.

Или неудобно. Зависит с какой стороны.

— Громов Алексей Викторович, — сказала она.

Он поднял взгляд.

— Это я, — сказал он.

— Я знаю. — Она не знала зачем произнесла это вслух. Просто слова вышли сами. — Просто проверяла.

Он смотрел на неё секунду — с тем выражением которое она пока не умела читать. Не удивление, не раздражение. Что-то внимательное.

— Что проверяли? — спросил он тихо.

— Как вы реагируете на неожиданные вещи.

Пауза.

— И?

— Никак, — сказала Марина. — Почти.

Что-то в его лице дрогнуло — едва заметно, на долю секунды. Не улыбка, но что-то рядом. Потом лицо снова стало ровным.

— Это профессиональное, — сказал он.

— Я понимаю.

Они смотрели друг на друга ещё секунду. За окном шёл дождь — тихий, ноябрьский, настойчивый. В кухне было тепло и пахло чаем.

Марина первой опустила взгляд. Взяла кружку. Сделала глоток.

Внутри происходило что-то что она не собиралась называть вслух — даже себе. Особенно себе.

Они проговорили ещё сорок минут.

Он спрашивал про других людей которые бывали в их доме, про деловые ужины на которые она иногда ходила с Игорем, про даты которые она помнила или не помнила. Марина отвечала — точно, коротко, как учила Светлана Юрьевна. Но параллельно с этим разговором шёл другой — внутри, без слов — в котором она замечала совсем другое.

Как он слушает — наклонив голову чуть вперёд, не перебивая, давая ей договорить до конца.

Как он пьёт чай — не торопясь, обхватив кружку ладонью, как человек которому нравится тепло.

Как он один раз посмотрел в окно на дождь — секунды на три, думая о чём-то своём — и в этом взгляде было что-то усталое. Не плохое. Просто живое.

Она поймала себя на этих наблюдениях и почувствовала что-то похожее на лёгкую панику.

Три месяца назад у неё был муж. Два месяца назад она узнала что мужа не было — был удобный партнёр который держал её на нужном расстоянии. Сейчас она сидела на кухне со следователем по её делу и замечала как он держит кружку.

Это было либо очень логично — первый нормальный мужчина рядом за долгое время — либо совершенно безрассудно.

Скорее всего и то и другое.

Когда он закрыл папку и убрал ручку, Марина подумала что сейчас встанет, скажет спасибо, до свидания и всё закончится. Вернётся к обычному.

Он не встал сразу. Сидел, держал пустую кружку, смотрел в окно на дождь.

— У вас всегда так тихо? — спросил он.

Марина не ожидала.

— Всегда, — сказала она. — Я привыкла.

— Хорошая привычка.

— У вас не тихо?

Он чуть качнул головой — не отрицание, скорее ответ без слов.

— Работа шумная, — сказал он.

— Я понимаю.

Пауза. Дождь. Фитолампы гудели едва слышно из комнаты.

— Эти растения, — сказал Громов, — вы давно занимаетесь?

— Лет двенадцать. Сначала просто так. Потом всерьёз.

— Всерьёз — это как?

— Я знаю про каждый что ему нужно. Сколько света, какая земля, когда пересаживать, чего боится. — Она помолчала. — Это как язык. Учишь долго, потом понимаешь без усилий.

Громов смотрел на неё.

— А люди? — спросил он.

— Что — люди?

— Вы их тоже так читаете?

Марина смотрела на него. Вопрос был неожиданным — не протокольным, не рабочим. Просто вопрос. Человека к человеку.

— Пытаюсь, — сказала она наконец. — Хуже получается.

— Почему?

— Растения не притворяются, — сказала она. — Если им плохо — видно. Если хорошо — тоже. Люди умеют по-другому.

Он молчал секунду. Потом сказал — тихо, без интонации, как будто просто констатируя:

— Да. Умеют.

Марина смотрела на него и думала что он говорит сейчас не в общем. Что за этим простым да есть что-то конкретное — своё, личное. Она не спросила. Это было бы лишним. Но она запомнила.

Он встал в четыре.

Надел куртку в прихожей — та же аккуратность что и когда вешал. Взял папку. Обернулся.

— Спасибо за чай, — сказал он.

— Пожалуйста.

Он смотрел на неё секунду — прямо, как всегда, но сейчас без протокола между ними, без стола и бланков. Просто они двое в маленькой прихожей с дождём за окном.

— Марина Андреевна, — сказал он.

— Да.

— Если вспомните ещё что-нибудь про Захарова — сразу звоните. На этот номер.

— Хорошо.

— И... — Он остановился. Как человек который начал фразу и решает стоит ли её заканчивать. — Вы хорошо держитесь. Это непросто — то что происходит.

Марина смотрела на него. Эти слова — простые, необязательные, совершенно не протокольные — что-то сделали с чем-то внутри. Не сломали и не растопили. Просто коснулись.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Он кивнул. Открыл дверь. Вышел.

Она закрыла за ним и несколько секунд просто стояла в прихожей. Слушала как стихают его шаги на лестнице. Слушала дождь.

Потом пошла к стеллажу — привычно, как всегда, потому что стеллаж всегда был тем местом где она умела думать.

Постояла у антуриума.

Вы хорошо держитесь.

Она не спросила его ничего личного. Он не сказал ничего лишнего. Всё было правильно и профессионально и на своих местах.

Но он спросил про людей. И про тишину. И сидел с пустой кружкой у дождливого окна как человек которому не хочется уходить.

Марина потрогала лист антуриума — плотный, тёмный, живой.

Она запрещала себе думать об этом. Запрещала серьёзно, с аргументами — он следователь по её делу, она разводящаяся свидетель, это было бы глупо и неуместно и она давно уже не девочка которая путает внимание с чем-то другим.

Все аргументы были правильными.

Ни один из них почему-то не помогал.

Вечером она написала новый пост — про антуриум. Про то как некоторые растения долго молчат, и это не значит что они умерли или что с ними что-то не так. Иногда они просто набирают силу для чего-то большого. Иногда им нужно чтобы что-то изменилось снаружи — свет, температура, что-то неуловимое в воздухе.

Написала. Прочитала. Опубликовала.

Потом закрыла ноутбук и долго сидела в темноте под тихое гудение фитоламп.

Она думала — честно, без самообмана, как умела когда оставалась совсем одна — о том что происходит. Три месяца назад она была замужней женщиной у которой не было ничего своего. Сейчас у неё было своё — квартира, стеллаж, сто восемьдесят с чем-то подписчиков, первые деньги за черенки. И ощущение что она учится заново быть собой.

Это было хорошо. Это было важно. Это было то чему нужно было уделять всё внимание.

А не думать о том как следователь держит кружку двумя руками.

Марина встала. Прошла к стеллажу последний раз. Проверила землю, поправила лампу, постояла у антуриума.

— Ну, — сказала она ему тихо. — Ждём.

Цветок молчал. Как обычно.

Как будто говорил: я знаю. Я тоже жду.

Глава 6

Она не могла заснуть.

Марина лежала в темноте и прислушивалась к тишине квартиры — к тому как тихо гудят фитолампы в соседней комнате, к дождю за окном, к звуку своего собственного дыхания. Всё это было знакомым, привычным, её. И всё равно что-то было не так. Что-то сдвинулось за сегодняшний день, и она никак не могла поставить это сдвинувшееся обратно.