Марина сидела с черенком в руке и чувствовала что-то тихое и устойчивое — не радость, а что-то надёжнее. Как земля под ногами после долгого времени когда её не было.

— Спасибо, мам.

— Не благодари. — Пауза. — Ешь нормально?

— Ем.

— Пирожки ещё есть?

— Последний вчера.

— Приеду в пятницу, — сказала мама. Не спросила — сообщила. — Привезу ещё.

В пятницу мама приехала не одна.

Вместе с пирожками она привезла небольшой горшок с геранью — тёмно-красной, пышной, явно домашней, явно из своего подоконника.

— Мам, — сказала Марина. — Зачем?

— Ты всё равно знаешь лучше меня как за ней ухаживать. — Мама поставила горшок на стол и посмотрела на него с видом человека который принял непростое решение. — Она у меня перестала цвести. Вот, возьми.

— Она не перестала цвести, она просто зимует.

— Возьми, — повторила мама.

Марина взяла горшок. Посмотрела на герань — здоровая, тёмно-зелёные листья, несколько бутонов которые мама явно не заметила.

— У неё три бутона, — сказала Марина.

Мама наклонилась, посмотрела. Помолчала секунду.

— Ну и хорошо, — сказала она невозмутимо. — Значит у тебя расцветёт.

Они переглянулись. Марина почувствовала как в груди что-то сдвигается — тепло, смешное, живое.

— Ты просто хотела повод приехать ещё раз.

— Я не нуждаюсь в поводах приехать к дочери, — сказала мама с достоинством. И тут же добавила: — Хотя и не помешает.

Они сидели на кухне — пирожки, чай, герань на краю стола. За окном пятница заканчивалась серо и тихо. Мама рассказывала про соседа со второго этажа который завёл кота и теперь кот сидит на лестничной клетке и пугает почтальона. Марина слушала и думала что давно не чувствовала вот этого — обычного тепла обычного разговора, без важных тем и срочных вещей. Просто мама рядом. Просто чай.

Она так и сказала — вдруг, посреди истории про кота:

— Мам, я не понимаю почему я так редко звонила последние годы.

Мама остановилась. Посмотрела на неё.

— Понимаешь, — сказала она просто.

Марина смотрела на маму. Да. Понимала. Просто говорила вслух то чего раньше не говорила.

— Ты была занята его жизнью, — сказала мама. Без упрёка, без горечи — просто как факт. — Так бывает. Люди встраиваются в чужой ритм и перестают слышать свой.

— Ты не обижалась?

Мама помолчала — честно, не торопясь с ответом.

— Скучала, — сказала она наконец. — Обижалась — нет. Ты же не специально. — Пауза. — Я видела что ты там... стараешься. Что тебе важно чтобы всё было правильно. Ты всегда так — если взяла на себя что-то, несёшь до конца.

— Это не всегда хорошо.

— Нет, — согласилась мама. — Не всегда.

Они помолчали. Марина смотрела на герань на краю стола. Три бутона. Скоро расцветёт.

— Мам, — сказала она тихо, — я не знаю что дальше.

— Что значит — дальше?

— Вот это всё закончится. Суд, следствие, бумаги. И что? Я со своими черенками и ста подписчиками.

— Двухстами сорока одним, — поправила мама.

Марина посмотрела на неё.

— Ты считала?

— Я слежу за твоей страницей, — сказала мама спокойно. — Давно.

Марина не нашлась что ответить. Мама следит за её страницей. Тихо, не говоря, просто — следит. Читает про полив и пересадку и сциндапсус поставленный не туда.

— Что значит двести сорок один подписчик, — продолжала мама. — Это двести сорок один человек которым ты нужна. Это не мало, Марина. Это — начало.

— Начало чего?

Мама посмотрела на неё — долго, по-особенному, тем взглядом который означал что она сейчас скажет что-то важное и говорит это обдуманно.

— Начало твоего, — сказала она. — Не его жизни в которой ты помещалась. Твоей.

Мама уехала в восемь.

Марина стояла у окна и смотрела как она садится в такси — бордовое пальто, сумка через плечо, оглянулась и помахала рукой. Марина помахала в ответ. Такси тронулось.

Она долго стояла у окна после того как машина исчезла за поворотом.

Начало твоего.

Она взяла герань, отнесла к стеллажу, нашла ей место — у самого окна, рядом со сциндапсусом. Поставила. Отступила на шаг, посмотрела.

Герань на фоне её растений. Мамина и её — рядом.

Потом открыла телефон и зашла в приложение налоговой. Нашла раздел самозанятости. Прочитала — действительно несложно. Три шага, паспортные данные, подтверждение.

Она заполнила.

На экране появилось: Вы зарегистрированы как самозанятый.

Марина смотрела на эту надпись. Потом открыла группу и написала пост:

У меня есть несколько черенков сциндапсуса, потоса и монстеры. Если кто-то в Москве хочет — пишите. Теперь официально.

Опубликовала.

Закрыла телефон.

За окном был тихий московский вечер, фонари зажглись, кто-то во дворе выгуливал собаку. Обычная пятница. Обычная жизнь.

Только теперь — её.

Марина поставила чайник, достала последний пирожок из маминого контейнера — с яблоками, чуть остывший. Съела стоя у окна, смотрела на двор.

Потом посмотрела на телефон. Четыре сообщения за десять минут. Люди хотели черенки.

Она начала отвечать.

Глава 9

Захаров позвонил в понедельник, рано утром десятого утра, когда Марина стояла у кухонной плиты и мыла кружку.

Номер незнакомый. Она ответила автоматически — привычка, ещё из той жизни, когда звонки по незнакомым номерам могли быть поставщиками, клиентами, кем угодно из Игорева круга.

— Марина Андреевна, — сказал голос. — Добрый день. Меня зовут Захаров Дмитрий Олегович. Мы не знакомы, но у нас есть общие интересы.

Она сразу узнала семью. Не потому, что он много знал — потому что Громов думал. Захаров. Игорь называл при вас эту фамилию? И она проверила, что когда-то — давно, краем. Голос Игоря тогда был уважительным и чуть осторожным.

Теперь этот голос говорил с ней напрямую.

Марина выключила воду. Поставила чашку на край кухонной плиты.

— Слушаю, — сказала она ровно.

Голос у Захаровой был приятным — глубоким, хорошо поставленным, из тех, что звучали убедительно по телефону и ещё более громко в переговорных комнатах. Человек, который умеет говорить, и знает об этом.

— Я понимаю, что вы сейчас в фундаментальной ситуации, — сказал он. — Следствие, неопределённость, это всё тяжело. Хотел бы встретиться — просто поговорить. Обсудить как мы можем помочь другу другу.

Помочь другу другу. Марина смотрела в окно на серый двор и думала, что эта фраза — одна из тех, которые, когда говорят, хотят сказать совсем другое.

— Чем именно вы можете мне помочь? — спросила она.

Пауза. Короткая, почти неуловимая, но она ее почувствовала.

— Лично вам — очень много, — сказал он. — Это долгий разговор. Лучше за кофе, а не по телефону.

— Я предпочитаю сначала понять о чём разговор.

Ещё одна пауза. Чуть длиннее.

— Марина Андреевна, — сказал он, — и в голосе появилось что-то другое, едва заметное. Не угроза. Более вероятное напоминание о том, что угроза существует. — Вы сейчас находитесь в положении, когда у вас не так много союзников. Я мог бы стать одним из них.

Марина молчала секунду.

Она думала о том, как звучит эта фраза. Не так много союзников. Это было сказано правильно — без прямого давления, без слов, которыми можно было бы проследить за наблюдателем и сказать он угрожал. Просто наблюдение. Просто факт.

Аккуратный человек.

— Я подумаю, — сказала она.

— Конечно, — тут же ответил он с той же приятной ровностью. — Мой номер у вас определился. Позвоните, когда будете готовы.

Он повесил трубку.

Марина стояла у столика ещё несколько минут.

Кружка так и стояла на краю — ненужная, забытая. За окном дворник медленно мёл тротуар, скрёб лопатой по мёрзлому асфальту. Равномерный, тупой звук.

Она думала разобраться в том, что чувствовала. Страх — был, но не острый, скорее холодный и фоновый, как сквозняк из щели в раме. Злость — тоже была. Не на Захарова даже, ни на что-то другое — на ту жизнь, которая привела вас к этой кухне, к этому звонку, к этому у вас не так много союзников .