Марина смотрела на них и думала о Дениз Соколове.

Брат, которого не было. Она прожила рядом с Игорем пятнадцати лет и не знала, что у него есть брат. Нет — знал, что когда-то он был, мельком, с тем лёгким пренебрежением, с которым говорят о чём-то несуществующем. Есть брат, мы не общаемся. Разные люди. И всё. Она не спросила дальше — не потому, что неинтересно, просто в Игоревом мире вопросы, которые он закрыл первой же фразой, не подлежали продолжению.

Сколько таких закрытых дверей было. Она до сих пор не знала точно.

Допила кофе. Пошла к стеллажу.

Обошла горшки — медленно, внимательно трогала землю, проверяла листья. Мамина Герань стояла у окна рядом со сциндапсусом, оба в хорошем свете. Все четыре бутона на герани раскрылись — темно-красные, насыщенные, на фоне декабрьского серого за стеклами почти кричащие своей живостью.

Марина смотрела на них и думала, что мама будет рада.

Надо сфотографировать и отправить.

Она сфотографировала — в боковом свете, чтобы видна была фактура лепестков. Написала имя: Твоя Герань расцвела. Все четыре сразу.

Мама ответила быстро — одним словом и смайлом: Умница.

Непонятно было — герань умница или Марина. Оба наверное.

До обеда она работала — проверяла сообщения в группе, упаковала три черенка, сделала подробный пост о зимнем уходе за тропическими растениями, когда включается батарея, и воздух высыхает раньше, чем создает видимость. Писала конкретно, практично, с примерами — эта форма всегда работала лучше всего, люди сохраняли такие посты и возвращались к ним.

Пока писала — не думала, ни о Захарове, ни о Денис Соколове, ни о трёх словах на экране прошлой ночью.

Это было то, что она ценила в работе с учетом большего всего — не подписчиков, не денег за черенки, а именно это. Час, два, три, когда голова была занята настоящим и таким образом, когда думала о влажности воздуха, источниках и свете иногда, а не о суде и схемах и людях, которые пишут ночью незнакомыми номерами.

Опубликовала пост, закрыла ноутбук.

Встала, потянулась. Посмотрела на время — почти час.

Телефон лежит на столе. Она взяла его, открыла переписку с Денисом Соколовым — к общему сообщению, три слова. Смотрела на него несколько секунд.

Потом закрыла и отложила телефон.

Светлана Юрьевна сказала — она разберётся. Значит разберётся.

Вечером позвонила мама.

— Марина, я думала о вчерашнем. — Голос у мамы был обдумывающим — тот тон который означал, что она весь день крутила что-то в голове и наконец решила сказать. — Ты сказала, что Игорь через кого-то написал. Хочет говорить.

— Адвокат раз собирается.

— Я понимаю. — Пауза. — Марина, ты знаешь, что ты ему скажешь? Если всё-таки придётся говорить.

Марина помолчала. Она не думала об этом — намеренно не думала, решала этот вопрос каждый раз, когда он подходил близко.

— Нет, — сказала она честно.

— Подумай, — сказала мама. — Не сейчас, не срочно. Просто подумай. Причина того, что ты встретила его в коридоре и прошла мимо — это одно. А говорить с ним — другое.

— Я не говорю, что надо или не надо, — продолжала мама. — Это твоё дело. Я говорю, что лучше знать заранее, что ты чувствуешь. Чтобы его слова не застали тебя врасплох.

— Ты думаешь, он скажет что-то, что меня... заденет.

— Я думаю, он умный человек, который умеет говорить, — сказала мама просто. — И что ты его любила пятнадцать лет. Это не выключается за пять месяцев, Марина. Это просто меняет форму.

Марина сиделка с этим.

Любила пятнадцать лет. Это не выключается.

Мама говорила правду. Марина это знала и не хотела знать одновременно — потому что это было очень удобно думать о том, что всё выключилось, что она прошла мимо в коридоре, как мимо чужого человека, и ничего не подумала. Но она считала. Просто не боль и не тепло — что-то третье, для чего она ещё не нашла слова.

— Мам, — сказала она тихо. — Откуда ты всё это знаешь.

Долгая пауза.

— Я тоже была замужем, — сказала мама. — Твой отец тоже умело говорит.

Они никогда не говорили об отце. Не потому, что тема была запретной — просто она всегда казалась закрытой, давно пережитой, маминой личной. Марина не спрашивала.

Сейчас что-то сдвинулось.

— Мам, — сказала она осторожно. — Как ты...

— Нормально, — сказала мама. — Давно нормально. — Пауза. — Просто я знаю, что это такое. Вот и всё.

Они помолчали — долго, тепло, как молчат, когда сказали что-то важное и добавить к нему нечего.

— Приедешь в пятницу? — спросила наконец Марина.

— Приеду, — сказала мама. — Испеку с вишней, у меня варенье осталось.

— Хорошо.

— Спи сегодня, — добавила мама. — Не сидел ночью с телефоном.

— Постараюсь.

— Не старайся. Просто спи.

Она легла в одиннадцать.

Лежала в темноте и о том, что мама сказала — твой отец тоже умело говорил. Столько лет рядом, и она не знала этого про маму. Или знал — где-то на краю, в том как мама иногда замолкала на полуслове, когда разговор случайно касался чего-то похожего. Знала и не спрашивала.

Они обе умели не спрашивать ничего лишнего.

Фитолампы выключились по таймеру. Квартира была тихой, темной, яркой — сорок сто горшков дышали в темноте, антуриум стоял на своем месте, мамана герань у окна.

Марина закрыла глаза.

Думала про Игоря — не долго, но честно. Мама права: пятнадцать лет не исключаются. Там было что-то настоящее, было — иначе зачем. Просто настоящее не всегда значит правильно. Иногда можно любить человека, который делает тебя меньше. Это не делает любовь ненастоящей. Это просто делает ее недостаточной.

Она медленно засыпала.

Самое важное, что подумалось — надо позвонить Оле. Давно не активированы по-настоящему.

В три ночи телефон снова завибрировал.

В этот раз она не взяла сразу — лежала и смотрела на свет на потолке. Потом всё-таки взяла.

Не Денис Соколов. Не незнакомый номер.

Светлана Юрьевна.

В три ночи.

Марина приняла вызов.

Глава 15

— Марина Андреевна.

Голос у Светланы Юрьевны был другим.

Не тревожным — Марина бы сказала: сжатым. Как бывает у человека, который держит что-то под контролем, но с усилием, и это усилие слышно, несмотря на выправку.

— Да, — сказала Марина. Она уже сидела — сама не заметила как. — Что случилось.

Не вопрос. Утверждение.

— Игорь, — Светлана Юрьевна. — Час назад. Следственный изолятор.

Марина сидела на кровати в темноте и слушала, как Тишина входила в комнату другого. Не громче, не тревожнее — просто другой. Как воздух изменил внешний вид.

— Почему сейчас, — сказала она наконец.

— Новые обстоятельства. Я не знаю всего подробностей утром, когда это будет с нашим посетителем. — Пауза. — Я звоню, потому что это меняет вашу ситуацию. Ваше имя в этом деле становится весомее.

— Весомее как.

— Следствие может захотеть поговорить с вами снова. Скорее всего — в ближайшие дни. — Голос ровный, профессиональный, но под ним Марина почувствовала что-то ещё. Не благоприятствует. Осторожность. — Вы должны быть готовы.

Марина смотрела в темноте комнаты. Фитолампы выключены, растения едва угадываются силуэты. За окном — фонарь, снег, обычная московская ночь, которая ничего не знает.

— Светлана Юрьевна, — сказала она тихо. — Он в порядке?

Пауза. Долгая. Такая долгая, что Марина чувствовала ее физически.

— Физически — да, — сказал адвокат. — Это всё, что я знаю.

Они попрощались. Марина убрала телефон.

Она не легла.

Просто сидела на краю кровати — спина прямая, руки на коленях, как человек, который ждёт чего-то ещё не значимого. За окнами продолжался снег. Мелкий, настойчивый, равнодушный.

Он в порядке.

Она прокрутила это внутри — медленно, честно, не торопясь с выводами. Почему она спросила. Зачем ей это. Они расстались, он обманывал ее годами, она сегодня сопровождала газеты, которые закрыли эти пятнадцать лет. И всё равно спросила.