— Нет. — Мама посмотрела на неё. — Это ты.

Они помолчали. Дождь начинался по-настоящему — тихий, ноябрьский, настойчивый.

— Мам, — сказала Марина. — Ты не спросишь почему я не говорила?

— Зачем спрашивать. — Мама взяла наконец кружку. Обхватила её ладонями как человек которому нужно что-то держать. — Я знаю почему. Ты боялась что я скажу я же говорила.

Марина смотрела на маму.

— А ты говорила?

Долгая пауза.

— Я чувствовала, — сказала мама наконец. — Не говорила. Чувствовала что ты там... меньше, что ли. Чем должна быть. — Она смотрела на свою кружку. — Но это же твоя жизнь. Я не могла.

Меньше чем должна быть.

Марина сидела с этими словами. Не больно. Точно.

— Я сама не чувствовала, — сказала она тихо.

— Знаю, — сказала мама. — Поэтому и молчала. Ты бы не услышала.

Они просидели до четырёх.

Говорили — много, по-настоящему, так как не говорили уже несколько лет. Мама рассказывала про свои герани которых развелось так много что она начала раздавать соседям. Про Нину Васильевну с третьего этажа которая наконец купила слуховой аппарат и теперь слышит телевизор на нормальной громкости. Про то как сломался кран в кухне и пришёл мастер который оказался студентом-заочником с философского и они проговорили пока он чинил.

Марина слушала и думала: вот это — нормальная жизнь. Герани и соседки и студенты с философского. Простые вещи которые складываются в дни которые складываются в годы.

Она давно не слушала про это. Давно не спрашивала.

Когда мама собиралась уходить — надевала своё бордовое пальто в прихожей, заматывала шарф — она вдруг остановилась. Посмотрела на Марину.

— Покажи мне вот этот, — сказала она и кивнула на антуриум который был виден из коридора.

Марина принесла — осторожно, в обеих руках. Мама взяла горшок, поднесла поближе, долго смотрела.

— Не цветёт?

— Два года.

— Живой?

— Очень.

— Ну, — сказала мама. Она гладила лист — неловко, как человек непривычный к растениям, но бережно. — Значит ждёт чего-то. Так бывает.

— Ты не первый человек который это говорит.

Мама подняла взгляд.

— Кто ещё говорил?

Марина взяла горшок обратно. Поставила на полку.

— Один человек. Неважно.

Мама смотрела на неё секунду — тем взглядом который означал что она всё поняла и не будет спрашивать. Никогда не спрашивала лишнего, это было одним из маминых талантов.

— Ладно, — сказала мама. — Я поеду.

В дверях она обернулась.

— Марина. — Голос другой — тот который бывал только в очень серьёзных вещах. — Ты хорошо делаешь что держишься. Но иногда можно и не держаться. Я здесь.

Марина смотрела на маму. На бордовое пальто, на шарф завязанный чуть криво, на усталые добрые глаза.

— Я знаю, мам.

— Хорошо что знаешь.

После маминого ухода квартира была другой.

Не пустой — наоборот. Как будто что-то в ней осталось. Тепло, запах пирожков, банка смородинового варенья на столе.

Марина убрала со стола, помыла кружки. Постояла у окна — дождь не прекращался, уже совсем стемнело хотя было только полпятого.

Открыла телефон.

В группе было тридцать два новых уведомления. Она смотрела на эту цифру — тридцать два, за один день, это было много. Открыла.

Люди писали не про сциндапсус. Писали про себя — незнакомые голоса, разные истории, одно и то же по существу. Про то как годами делали всё правильно и всё равно что-то не так. Про то как переезжали, меняли работу, уходили из отношений — и думали почему не раньше. Одна женщина написала длинно, подробно, про свои двадцать лет в браке с человеком который никогда не делал ничего плохого — просто рядом с которым она постепенно становилась меньше.

Меньше чем должна быть.

Марина перечитала это и подумала о маме. О том что мама сказала это своими словами — меньше, что ли. Чем должна быть. И эта женщина написала то же самое. Незнакомая, из другого города, другая жизнь. То же самое.

Значит это не она одна.

Она отвечала каждому — долго, не торопясь, вдумчиво. Это было не про растения и она это знала. Это было про что-то другое что через растения нашло слова.

Когда закончила — посмотрела на счётчик подписчиков.

Двести сорок один.

Утром было сто восемьдесят три.

Поздно вечером, уже почти в полночь, она снова открыла ноутбук.

Написала новый пост. Короткий:

Спасибо за сегодня. Я не ожидала. Я писала про сциндапсус — а получилось про что-то совсем другое. Хорошо что получилось.

Закрыла ноутбук.

Легла. Слушала дождь.

Думала о маме которая держала кружку двумя руками и говорила меньше чем должна быть. О двухстах сорока одном человеке которые остались. О том как мама гладила лист антуриума — неловко и бережно.

О том что сказала один человек — и мама не спросила.

Потому что поняла. Мама всегда понимала раньше чем Марина успевала сказать.

Марина закрыла глаза.

Засыпала медленно, через сопротивление — как всегда в последнее время. Но засыпала.

Глава 8

Черенки она начала продавать случайно.

Не как бизнес, не как план — просто одна девушка написала в комментариях что живёт в Москве, что давно ищет конкретный сорт монстеры и нигде не может найти. Марина посмотрела на свой стеллаж, на монстеру которую давно уже пора было делить, и написала: есть черенок, если хотите.

Девушка хотела.

Они договорились — недорого, почти символически, просто чтобы был какой-то порядок. Марина упаковала черенок, написала подробную инструкцию на бумажке, отправила.

Через неделю девушка написала снова: он прижился, спасибо, можно ещё?

После этого написали ещё трое.

Марина сидела над этими сообщениями и думала: вот так это и работает. Не когда планируешь, а когда просто делаешь что умеешь, и оказывается что это кому-то нужно.

Мама позвонила в среду, после обеда.

Марина как раз заворачивала очередной черенок — сциндапсус, тот самый который переставила к окну и который за две недели так ожил что пришлось делить. Взяла трубку, зажала между плечом и ухом, продолжала работать.

— Марин, — сказала мама. Голос немного другой — не тревожный, но обдумывающий что-то. — Ты как?

— Нормально. Черенки пакую.

— Продаёшь уже?

— Пятый за эту неделю.

Пауза. Марина представила маму — она всегда ходила по кухне когда говорила по телефону, небольшими кругами, трогала свои герани на подоконнике.

— Я вот думала, — сказала мама. — Может, тебе имеет смысл сделать это нормально. Оформить как-то. Чтобы не просто так, а по-настоящему.

Марина остановила руки.

— По-настоящему это как?

— Ну — самозанятость. Это же не сложно сейчас, я читала. Приложение, регистрируешься за пять минут. — Пауза. — Или я неправильно понимаю?

Марина смотрела на черенок в руках. Сциндапсус с тремя узлами, здоровый, крепкий, уже с маленькими корневыми зачатками.

Самозанятость. Она не думала об этом. Точнее — не позволяла себе думать. Это казалось чем-то из другой жизни, из жизни людей у которых есть план и уверенность в завтрашнем дне. У неё было дело, адвокат, и стеллаж с растениями.

— Может и правильно, — сказала она.

— Конечно правильно. — В голосе мамы появилось что-то живое — то что бывало когда она чувствовала что попала в точку. — Ты умеешь это делать. Не хобби, Марина. Дело.

Не хобби. Дело.

Марина подумала как давно она слышала это слово применительно к себе. Не к Игорю, не к его компаниям — к ней.

— Я подумаю, — сказала она.

— Думай. Но недолго. — Пауза. — Я ещё хотела сказать — я тут пересматривала твой пост. Тот про поставила не туда.

— И?

— Я показала Нине Васильевне. С третьего этажа.

Марина почти улыбнулась.

— Мам.

— Ей понравилось. Она сказала что это про неё написано. — Голос у мамы стал тише, теплее. — Марина, это хорошее что ты пишешь. Это нужное.