Оля смотрела на Марину.

Марина смотрела в окно.

За окном был поздний декабрьский вечер — тёмный, густой, с жёлтыми кругами фонарей. Снег шёл и таял. Всё как всегда.

— Ты будешь говорить или нет, — сказала Оля наконец.

— Я не знаю с чего начать.

— С начала.

Марина медленно повернулась к ней. Оля смотрела прямо — не давила, не торопила. Просто смотрела и ждала. У неё всегда было это — терпение которое не похоже на равнодушие, которое скорее похоже на то что человек готов услышать всё что бы ты ни сказал.

— Сегодня приезжал Громов, — сказала Марина.

— Следователь?

— Да.

Оля помолчала секунду.

— Сюда? К тебе домой?

— Сюда.

Ещё пауза. Марина видела как Оля это обрабатывает — не делает выводов вслух, просто складывает.

— И?

— И ничего, — сказала Марина. — Он приехал по делу. Рассказал про Игоря, про арест, про то что мне нужно быть осторожнее. Выпил чай. Ушёл.

— Ясно, — сказала Оля.

— Ничего тебе не ясно.

— Ясно что ты думаешь о нём, — сказала Оля спокойно. — Иначе бы ты не начала с него.

Марина открыла рот. Закрыла. Посмотрела на свои руки.

— Это сложно, Оль.

— Я понимаю.

— Нет, — сказала Марина тихо. — Ты не понимаешь насколько. Это не просто — нравится человек. Это неправильный момент, неправильное место, неправильные обстоятельства. Он ведёт дело в котором я свидетель. Моего бывшего мужа только что арестовали. У меня нет работы, нет определённости, нет вообще ничего кроме черенков и съёмной квартиры.

Оля слушала.

— И всё равно, — сказала Марина. — Всё равно он ушёл и я стояла в прихожей и слушала как едет лифт. — Она помолчала. — Это глупо.

— Это не глупо, — сказала Оля.

— Это несвоевременно.

— Это тоже не синоним глупого. — Оля взяла наконец свой стакан. Согрела ладони. — Марин, ты пять месяцев живёшь как в осаде. Ни с кем не сближалась, никому не доверяла, всё сама. А тут человек который — как ты рассказывала — смотрит на тебя и слышит что ты говоришь. Это не странно что что-то отозвалось.

Марина смотрела на неё.

— Я боюсь, — сказала она. Тихо, как будто это слово стоило усилий. — Не его боюсь. Себя. Что я снова — как с Игорем. Что я снова начну подстраиваться, уходить в сторону, становиться меньше.

Оля молчала несколько секунд.

— Марина, — сказала она. — Ты помнишь как ты с Игорем познакомилась?

— При чём здесь это.

— При том. Помнишь или нет?

— Помню, — сказала Марина. — На конференции. Он подошёл сам, говорил умно, я впечатлилась.

— Ты тогда вела кружок по растениям для детей в библиотеке, — сказала Оля. — Помнишь? Каждую субботу, три года. Ты бросила через полгода после того как начала встречаться с Игорем. Сказала что не хватает времени.

Марина смотрела на неё.

Она помнила кружок. Маленькая комната в библиотеке, дети с горшочками, как они тыкали пальцами в землю и смотрели на неё снизу вверх. Она помнила что любила это. И помнила что бросила — легко, почти не задумываясь, потому что Игорь по субботам хотел завтракать вместе и это казалось важнее.

— Я не думала об этом, — сказала она медленно.

— Я думала, — сказала Оля. — Я тогда ещё подумала — странно. Но ты казалась такой счастливой, я не стала говорить.

Они помолчали.

За окном снег шёл всё так же — тихо, настойчиво. Кто-то во дворе завёл машину, посветил фарами в темноту, уехал.

— Оль, — сказала Марина. — Почему ты мне сейчас это говоришь.

— Потому что ты сказала боюсь стать меньше, — ответила Оля. — И я хочу чтобы ты понимала — ты уже замечаешь это. Раньше не замечала. Это разница.

Марина сидела с этим.

Замечаешь — значит можешь остановить. Значит не слепо. Значит по-другому.

— Это не значит что нужно что-то делать, — добавила Оля. — Просто не мешай себе чувствовать. Ты слишком долго себе мешала.

Оля уехала в половине двенадцатого.

Они просидели три часа — говорили и молчали, снова говорили. Марина рассказала больше чем планировала — про кружок в библиотеке который вспомнился, про черенки, про то как мама следила за страницей молча. Оля слушала и иногда смеялась и иногда молчала. Это было хорошо — по-настоящему хорошо, тем живым простым способом который Марина успела забыть.

На пороге Оля обернулась.

— Марин, — сказала она. — Позвони маме. Сегодня. Не завтра.

— Поздно уже.

— Она не спит, ты знаешь.

Марина знала.

Они обнялись. Оля ушла.

Квартира после её ухода была другой — не пустой, а как будто немного больше себя. Как бывает когда хороший человек посидит в комнате и уйдёт — воздух ещё помнит.

Марина прошла к стеллажу.

Включила только фитолампы. Розоватый свет лёг на листья, на землю в горшках, на мамину герань у окна. Тихо. Ровно.

Она обошла горшки медленно — трогала листья, проверяла почву. Дошла до антуриума. Остановилась.

Смотрела на него долго — на тёмные плотные листья, на прямой стебель, на то как он стоит. Спокойно. Без усилия. Просто живёт.

Два года без цветка. Два года она смотрела на него и ждала. Поливала, ухаживала, переставляла к свету. Не торопила.

Она подумала: вот так оно и есть. Некоторые вещи нельзя поторопить. Можно только создать условия — и ждать. И не мешать.

Взяла телефон.

Написала маме: Не спишь?

Ответ пришёл через тридцать секунд: Читаю. Что случилось?

Ничего не случилось. Просто хотела написать.

Долгая пауза — дольше обычного. Потом:

Хорошо что написала. Я думала о тебе сегодня.

Марина смотрела на эти слова. Думала о тебе. Мама не объясняла о чём думала. Просто — думала. Этого было достаточно.

Мам, — написала она, — расскажи мне про папу. Когда-нибудь. Не сейчас, не срочно. Просто — я хочу знать.

Долгая пауза. Очень долгая.

Расскажу. Приезжай в воскресенье.

Марина легла в час ночи.

Лежала в темноте и думала — не тревожно, а как думают когда внутри что-то улеглось и можно наконец смотреть на это ровно.

Думала о том что Оля сказала про кружок в библиотеке. Про детей с горшочками. Про субботы которые она отдала завтракам вдвоём и не заметила как отдала.

Думала о маме которая скажет про папу. В воскресенье. Марина не знала что услышит — и это не пугало. Это было как открывать дверь в комнату которая была закрыта давно. Не знаешь что там — но знаешь что пора открыть.

Думала о Громове.

Не долго. Просто позволила себе подумать — без запрета, без одёргивания. Просто: он был здесь сегодня. Он обхватывал кружку ладонями. Он сказал мог — и ушёл не объясняя.

Она улыбнулась в темноте — тихо, для себя.

Потом подумала о том что сказала Оля: ты уже замечаешь. И это правда. Замечает. Чувствует. Не прячет.

Это другой человек чем та которая жила в Игоревой квартире тринадцать лет.

Та не замечала.

Эта — замечает.

Глаза закрылись сами.

Засыпала легко — впервые за несколько дней, без сопротивления, как человек который наконец положил что-то тяжёлое и руки свободны.

Утром — в восемь, пока ещё было темно за окном — телефон завибрировал.

Не сообщение. Звонок.

Она взяла сразу — рефлекс, ещё не проснулась как следует.

— Марина Андреевна.

Громов. Голос другой — не рабочий, не ровный. Что-то в нём было сжатым, как вчера у Светланы Юрьевны, только острее.

— Да, — сказала она. Села.

— Вы должны приехать в комитет. Сейчас.

Пауза.

— Что случилось?

Молчание — одну секунду, две. Она считала.

— Игорь дал показания, — сказал он наконец. — Он назвал ваше имя.

Глава 18

Она приехала в комитет в половине десятого.

Громов встретил её в коридоре — не у входа, а именно в коридоре, как будто вышел специально. Она это заметила. Заметила и то что он был другим, чем вчера у неё дома — не холоднее, точнее. Собраннее. Как человек который надел другую одежду и вместе с ней другую версию себя.