— Антуриум всё так же, — сказал он наконец.

Марина не сразу поняла, что он имеет в виду. Потом понял — он помнил. С того единственного разговора, с той случайной фразой про антуриум, который ждёт. Он помнил.

— Всё так же, — подтвердила она.

Оно возникло как короткое слово, как это что-то значило. Что именно — она не могла прочитать.

— Садитесь, — сказала она. — Я поставлю чайник.

На кухне она стояла у плиты и смотрела, как нагревается вода.

Громов сидел в комнате — она это чувствовала, не видела. Слышала, как он открыл магнит, тихий шорох бумаги. Рабочий человек. Приехал по делу.

Она напомнила себе об этом.

Мама сказала, что убери со столом больше, и не делай вид, что это просто рабочая встреча ни перед, ни перед собой. Лишнее она убрала. Со второй — сложнее.

Это была рабочая встреча. Это был следователь с папкой, который приехал, потому что его бывший муж был виноват, и это обстоятельство теперь важнее. Это был факт. И одновременно — это был человек, который спросил, как вы голосом, в котором была пауза более длинной нужной. Который помнил про антуриум.

Обе вещи были правдой. Это и была конструкция.

Чайник закипел. Марина сделала чай — два стакана, просто чай, без лишних мыслей — и вернулась в комнату.

Громов сидел за столом прямо, папка открыта, но он не смотрел в нее. Смотрел в окне — на декабрьском дворе, на снегу которого лежит слой покрытия на крыше машин. Когда она вошла — повернулась.

Марина поставила стаканы. Села напротив.

Несколько секунд они молчали. Не неловко — просто каждый раз давал время.

— Как вы после ночи? — спросил он.

— Спала плохо, — сказала она. — Но лучше, чем ожидалось.

Он появился. Взял стакан, обхватил ладонями — и Марина почувствовала что-то теплое и немного смешное одновременно. Этот жест. Снова этот жест.

— Марина Андреевна, — сказал он, — я хочу объяснить вам ситуацию. Не как в протоколе — по-человечески. Чтобы понять, где находится.

— Хорошо, — сказала она. Иала поймала себя на том что выпрямилась. Не от страха — от внимания. Он говорил по-человечески — и она хотела услышать.

— Арест Игоря — это не конец дела, это середина. Скорее всего, ближайшие недели будут активными. Следствие будет давить со всех сторон, его адвокаты будут искать, где можно ослабить позицию. — Пауза. — Одно из облаков — вы.

Марина исправила.

— Не потому, что вы в чем-то виноваты, — продолжал он. — А потому, что вы рядом были. Долго. И потому что ваше имя в документах. Это делает вас... удобным показателем давления.

— Для кого давление.

— Для нескольких сторон. — Он смотрел на нее прямо — не жёстко, но без смягчений. — Захаров — это одна сторона. Есть другие. Я не буду называть имена сейчас, не потому, что скрываю, а потому, что это усложнит картину бесполезно для вас.

Марина думала.

— Алексей Викторович, — медленно сказала она. — Вы приехали сюда, чтобы помочь мне. Или чтобы произошло что-то.

Небольшая пауза.

— Предупредить, — сказал он. — Пока.

Это пока она услышала. Отметила. Не сомневалась — просто услышала.

— Хорошо, — сказала она. — Что мне нужно знать.

Он говорил двадцать минут.

Не быстро — ровно, с паузами, иногда спрашивали понятно ли. Марина слушала и думала, что он умеет объяснять — не упрощая, но и не перегружая. Давал ровно столько, чтобы она видела картину, не давал ничего, что только путало бы.

Она проверяла, когда спрашивала — коротко, точно. Он записал не всё, только некоторые вещи. Ручка по бумаге — тот самый звук, который она запомнила с первой встречи.

В какой-то момент она поняла, что у него на руках.

Обычные руки. Ничего особенного. Просто — она смотрела, и это было неловко, и она перевела взгляд на окно.

За окном смеркалось — декабрь, в три часа уже сумерки, небо тяжёлое, лиловатое. Снег на крыше машин всё ещё лежал. Тихо.

— Последний, — сказал Громов. Закрыл рычаг. — Про сообщение Дениса Соколова. Мы установили номер. Это действительно его брат. — Пауза. — Игорь, по всей видимости, хотел услышать ваше мнение до ареста. Не успел.

— Теперь уже неважно, — сказала Марина.

— Наверное. — Он смотрел на нее. — Но если Денис снова выйдет на связь — всё равно не отвечайте.

— Я поняла.

Тишина. Он не выбирал переключатель, не вставлял, не делал жестов того человека, которые означают, что он собирается уходить. Просто сидел.

Марина сиделка тоже.

— Можно я спрошу кое-что? — сказала она.

— Да.

— Почему вы сюда приехали, — сказала она. — Ко мне домой. Вы могли вызвать меня. Или перезвоню.

Он смотрел на нее. Несколько секунд — тишина, не отводя взгляда.

— Мог, — сказал он.

Агенты.

Марина смотрела на него. Он смотрел на нее. За окном темнело.

В этой могиле — была вся пауза, которую она не умела читать и одновременно читала совершенно точно.

Она опустила взгляд на свой стакан. Чай давно остыл.

Он уходил в четыре началавёртого.

Оделся в прихожей — пальто, шарф. Марина стояла в дверях комнаты и смотрела. Думала, что выглядит глупо — стоит и смотрит, как человек одевается. Но не уходила

— Марина Андреевна, — сказал он, уже у двери. Повернулся. — Ты держишься очень хорошо. Я не говорю это как... — Неболь пашаяуза. — Я говорю это, потому что это правда.

Марина смотрела на него.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Он появился. Открытая дверь.

— Алексей Викторович, — сказала она.

Он появился.

Она не знала, что хочет сказать. Что-то хотелось — и не знал этого. Это было странным — она всегда знала слова, умело формулировала, это было её. А сейчас слов не было. Только такое ощущение, что он сейчас уйдёт и квартира станет другой.

— Спасибо, что приехали, — сказала она наконец. — Сюда. Это... было правильно.

Он смотрел на нее секунду.

— Я знаю, — сказал он.

И ушёл.

Дверь закрылась.

Марина стояла в прихожей и слышала как лифт — негромкое гудение, щелчок, тишина. Потом полная тишина квартиры.

Она прошла в комнату. Встала у стеллажа.

Фитолампы гудели ровно. Мамина Геранька стояла у окна, все четыре цветка раскрытые, темно-красные в розовом свете. Антуриум — на своем месте, молчаливый.

Марина долго смотрела на него.

Мог , — сказал он. И больше ничего.

Одно слово. Она прокручивала его — медленно, осторожно, как прокручивают что-то хрупкое боясь сломать. Мог. Могу позвонить. Мог вызвать. Но приехал сюда.

Она не оставила себе додумывать дальше. Просто держала это — как держатель чего-то теплого в ладонях, если сожмешь крепче — исчезнет.

Потом взяла телефон. Написала маме: Всё нормально. Поговорим завтра.

Мама ответила через минуту: Хорошо. Спи.

Марина улыбнулась.

Выключила верхний свет. Осталась в розовом свете лампы, среди своих растений, в тишине декабрьского вечера.

За окном город жил своим ходом — огни, машины, чужие жизни. А здесь было тихо. Здесь было ее.

Она подумала: вот как это бывает. Не громко. Не как в кино — без музыки и дополнительного освещения. Просто человек сидит напротив и обхватывает кружку ладонями. Просто говорит одно слово. Просто уходишь — и ты стоишь в прихожей и слушаешь лифт.

Вот как это бывает.

Она не знала, что с этим делать.

Пока — просто стояла. И этого было достаточно.

Глава 17

Она открыла дверь — и увидела Олю.

Не Громова. Олю — в рыжем пальто, с двумя бумажными стаканами кофе, с тем выражением лица которое бывает у человека который собрался с духом.

— Ты не ответила на сообщение, — сказала Оля. — Я решила просто приехать.

Марина смотрела на неё несколько секунд. Потом отступила в сторону.

— Заходи.

Они сидели на кухне — Оля с ногами на стуле, как она всегда сидела ещё в институте, обхватив колени руками. Кофе из стаканов они так и не допили — он остывал на краю стола, про него забыли.