— Марина Андреевна, — сказал он. — Спасибо что приехали быстро.

— Вы сказали сейчас, — ответила она.

Он кивнул. Пошёл вперёд, она следом. Коридор был длинным, казённым, с той особой тишиной которая бывает в учреждениях — не пустой, а заполненной чужими делами и чужими историями, которые здесь оседают в стенах.

Она шла и думала о том что восемь часов назад он сидел в её квартире и держал её кружку ладонями. Сейчас он шёл на полшага впереди и не оборачивался.

Кабинет был другим.

Не тот маленький где они разговаривали в первый раз — больше, с длинным столом, с ещё одним человеком которого она не знала. Мужчина лет пятидесяти, в костюме, с папкой — смотрел на неё внимательно и без выражения, тем профессиональным взглядом который ничего не говорит намеренно.

— Это Виктор Сергеевич, — сказал Громов. — Он ведёт дело совместно со мной с этой недели.

Марина поздоровалась. Виктор Сергеевич кивнул — коротко, вежливо, без тепла.

Она села. Сложила руки на столе. Почувствовала как внутри что-то перестраивается — не страх, но что-то похожее на то как перестраивается тело перед чем-то трудным. Мышцы которые собираются.

Громов сел напротив — не рядом, как вчера у неё за столом, а именно напротив. По другую сторону.

Это было правильно. Это было его работой. Она понимала это головой совершенно ясно.

И всё равно — что-то в ней отметило это расстояние.

— Марина Андреевна, — начал Виктор Сергеевич, — вчера в ходе допроса Соколов Игорь Николаевич дал показания в которых упомянул ваше имя в контексте ряда операций. Нам нужно уточнить некоторые обстоятельства.

Голос у него был ровным — не враждебным, но и не тем который предполагает что вы союзники. Нейтральным. Рабочим.

— Я слушаю, — сказала Марина.

Виктор Сергеевич открыл папку. Нашёл нужную страницу — не торопясь, методично. Марина смотрела на его руки. Немолодые, аккуратные. Человек который делал это много лет.

— Квартира на Садовой улице, — сказал он. — Соколов утверждает что вы были в курсе её назначения в момент оформления.

Тишина.

Марина почувствовала как что-то внутри стало холоднее. Не ледяным — просто холоднее. Как бывает когда ожидаешь удара и он всё-таки приходит.

Она не посмотрела на Громова. Намеренно не посмотрела.

— Это неправда, — сказала она.

— Вы подписали документы о принятии права собственности, — продолжил Виктор Сергеевич — ровно, без давления, просто как факт который лежит на столе.

— Подписала. — Марина говорила медленно, выбирая каждое слово. — Игорь сказал что это для налогов. Что так удобнее. Я не спрашивала подробностей.

— Почему не спрашивали?

Она подумала секунду.

— Потому что доверяла, — сказала она. — Потому что пятнадцать лет была его женой и не думала что он использует это доверие как инструмент.

В комнате было тихо. Виктор Сергеевич писал что-то — не быстро, обдуманно. Марина смотрела на стол перед собой.

Она не злилась. Это её саму удивляло — никакой острой злости. Только эта холодная ясность которая приходила в последнее время вместо эмоций которых она ожидала.

— Марина Андреевна, — сказал Громов.

Она подняла взгляд. Он смотрел на неё — ровно, профессионально, и всё-таки что-то в этом взгляде было не совсем казённым. Что-то, совсем маленькое, говорило ей что он слышит. Не просто записывает — слышит.

— Игорь назвал конкретную дату, — сказал он. — Ноябрь две тысячи двадцать первого. Он утверждает что объяснял вам схему лично. Вы помните этот разговор?

Марина думала.

Ноябрь две тысячи двадцать первого. Она перебирала в памяти — не торопясь, честно. Что было в ноябре того года. Они ездили на выходные в Петербург — это она помнила. Был корпоратив его компании. Был какой-то ужин, кажется с партнёрами.

— Ноябрь двадцать первого, — сказала она медленно. — Мы были в Петербурге в начале ноября. Потом был ужин — он привозил кого-то из партнёров, я готовила. После ужина мы говорили. Он рассказывал про сделки, я слушала. Но схему — нет. Никакой схемы он мне не объяснял.

— Вы помните кто был на ужине? — спросил Виктор Сергеевич.

— Двое мужчин. Я не знала их имён, он не представлял подробно.

— Как они выглядели?

Она описала — насколько помнила. Одному было лет сорок пять, тёмноволосый, говорил мало. Второй моложе, рыжеватый, смеялся над чем-то своим. Она готовила и слушала краем — разговор шёл не с ней, а мимо неё. Так было всегда на этих ужинах.

Виктор Сергеевич записывал.

Громов молчал — но она чувствовала его внимание. Не давящее. Просто направленное.

Они говорили больше часа.

Виктор Сергеевич спрашивал методично — дата за датой, событие за событием, конкретные суммы которые она не знала, конкретные встречи которых не было или были но по-другому. Марина отвечала — точно, без украшений, говорила не знаю когда не знала и не помню когда не помнила.

В какой-то момент она поняла что устала.

Не физически — глубже. Устала от этого перебирания прошлого, от этих ноябрей и ужинов и подписей которые она ставила не читая. Прошлое было огромным и она ковырялась в нём уже несколько месяцев — снова и снова, один и тот же материал, одна и та же история в которой она была периферией чужого замысла.

Она хотела вперёд. Она хотела чтобы это закончилось.

— Последний вопрос на сегодня, — сказал Виктор Сергеевич. Закрыл папку. — Марина Андреевна, Соколов попросил через адвоката о встрече с вами. Личной, без протокола. Вы готовы рассмотреть такую возможность?

Тишина.

Марина смотрела на него. Потом — не удержалась — посмотрела на Громова.

Он смотрел на неё. Ровно. Ждал.

— Мне нужно посоветоваться с адвокатом, — сказала она.

— Конечно, — кивнул Виктор Сергеевич.

Они вышли через другую дверь — Громов проводил её один, Виктор Сергеевич остался.

В коридоре было тихо. Они шли рядом — не как вчера когда он шёл впереди, а рядом, и она чувствовала это расстояние в полшага между ними.

— Алексей Викторович, — сказала она.

— Да.

— Показания Игоря. Они могут мне навредить?

Пауза. Та самая — рабочая, думающая.

— Светлана Юрьевна посмотрит материалы сегодня, — сказал он. — Её оценка будет точнее моей.

— Я понимаю, — сказала Марина. — Я спрашиваю вашу.

Они остановились у лифта. Он нажал кнопку. Смотрел на двери.

— Нет, — сказал он наконец. Тихо, почти для себя. — Не думаю что навредят. Вы говорили правдиво. Это видно.

Она кивнула.

Лифт открылся. Она шагнула внутрь. Обернулась.

Он стоял у дверей — в том же коридоре, в той же дистанции. Смотрел на неё.

— Спасибо, — сказала она.

Двери закрылись.

На улице она остановилась.

Холодный воздух, серое небо, декабрь. Она стояла у входа и просто дышала — медленно, давая себе минуту. Внутри было много всего — усталость, и то холодное ясное что приходило вместо злости, и что-то ещё которое она пока не называла.

Он сказал вы говорили правдиво. Это видно.

Не для протокола. Просто — сказал.

Она достала телефон. Написала Светлане Юрьевне: Можем встретиться сегодня? Есть новое.

Потом — помедлив секунду — написала Оле: Ты сегодня свободна вечером?

Убрала телефон. Пошла к метро.

Думала о встрече с Игорем которую ей предложили. О том что Виктор Сергеевич спросил ровно, без нажима, как будто это обычный вопрос. Но вопрос не был обычным. За ним стояло что-то — чего она ещё не понимала.

Зачем Игорю встреча без протокола.

Что он хочет сказать.

Или — что хочет услышать.

Метро открылось перед ней тёплым гулом и светом. Она спустилась.

И только в вагоне, когда поезд тронулся и за окном потянулась темнота тоннеля, поняла что Громов так и не ответил — навредят ли ей показания Игоря на самом деле. Сказал не думаю. Не сказал нет.

Разница между этими двумя словами была маленькой.

И очень большой одновременно.

Глава 19