Глава 11

Светлана Юрьевна позвонила сегодня утром — коротко, по-деловому, как всегда.

— Марина Андреевна, хочу добиться. Игорь подал ходатайство о снятии ареста с квартиры на Садовой. Той самой, которую он оформил для вас три года назад.

Марина стояла у стеллажа с лейкой в ​​руке. Поставила лейку на полку.

— Той, в которой я никогда не жила.

— Именно. — Голос у Светланы Юрьевны был ровным, профессиональным — но Марина уже умела слышать под этим тоном то, что за ним. Лёгкое раздражение. Нет на ней. — Скорее всего это попытка снизить актив. Нам нужно встретиться, обсудить вашу позицию.

— Когда?

— Сегодня, если можете. В три часа.

— Приеду.

Она повесила трубку. Некоторое время просто стояла — не двигалась, смотрела на стеллаж, на ровные ряды горшков, на розовый свет лампы.

Квартира на Садовой. Она почти забыла о ней — в том смысле, что перестала о ней думать, убрала в тот ящик, куда выбирала вещи, которые не понимала и которые было больно трогать. Три года назад Игорь сказал, что организует ее для нее — из соображений безопасности, ради налогов, для такой симпатии — и она поддерживает. Не читая. Доверяла. Муж знает как лучше.

Теперь оказывается, что квартира в центре Москвы — это активно. И что Игорь хочет этот активный подвес. И что она — жена которая поддерживает не читая — стоит рассмотреть съёмную квартиру с лейкой и мыслями, как это всё называется.

Называлось это просто. Она была дома. Давно. Просто не знал.

К Светлане Юрьевне она приехала без пяти три.

Кабинет был такой же, как всегда — сдержанный, ничего лишнего, только нужное. На столе пухлая папка с закладками. Светлана Юрьевна уже сидела, прямая, с ручкой в ​​руке, смотрела на Марину поверх очков, которые надевала только когда работала с документами.

— так делай.

Марина села. Положила руки на колени.

Светлана Юрьевна раскрыла источник, нашла нужный лист, повернулась к Марине.

— Вот это — выписка из Росреестра. Квартира на Садовой оформлена для вас с марта две тысячи двадцать первого года. Кадастровая стоимость — девять одиннадцать миллионов. Рыночная, по нынешним ценам — выше.

Марина смотрела на цифру. Девятнадцать миллионов. Она никогда не спрашивала, сколько стоит. Просто поддержка.

— Что значит снятие ареста ? — спросила она.

— В результате ареста было заложено имущество Игоря в рамках дела. Эта квартира попала в список потому, что была произведена в период совместной деятельности и есть основание считать ее частью схемы доходов. Игорь сейчас предлагает, что квартира — ваша личная собственность, не связанная с делом, и арест требует снятия.

— Он хочет, чтобы я...

— Ничего он от вас не хочет. Пока. — Светлана Юрьевна сделала паузу. — Но логика здесь такая: если суд снимет арест, квартира станет свободной. Что с ней произойдёт дальше — вопрос.

Марина смотрела на выписку. На свое имя напечатано ровным казённым шрифтом. Соколова Марина Андреевна.

— Светлана Юрьевна, — медленно сказала она, — квартира оформлена на меня. Формально — она моя.

— Формально — да.

— Тогда почему я об этом узнаю от вас, а не от следователя или от Игоря?

Адвокат посмотрела на нее. Что-то в этом взгляде изменилось — едва заметно, на долю секунды. Не удивление. Что-то вроде одобрения.

— Потому что Игорь рассчитывал, что вы не будете задавать этот вопрос, — сказала она ровно.

Тишина. За окном пошел мелкий снег — впервые в этом году Марина заметила его ещё по дороге. Снег падал тихо, без наклона, ложился на грязный московский асфальт и таял не продуманную внешность.

— Что мне нужно сделать? — спросила Марина.

— Ничего не предпринимать без меня. Если Игорь или кто-то от его имени выйдет на связь по поводу квартиры — сразу мне. — Пауза. — И Громову.

— функциональные.

Светлана Юрьевна закрыла ручку. Сняла очки, крышку на стол. Это был жест, который Марина уже знала — значило, что официальная часть кончилась, теперь будет человеческая.

— Марина Андреевна, — сказала она, — вы держитесь хорошо. Я работаю с людьми, похожими на давно установленные. Многие на вашем месте уже несколько раз сделали что-нибудь... контрпродуктивное. Вы не делаете.

— Я просто делаю то, что вы говорите.

— Не только. — Адвокат смотрела на нее прямо. — Вы думаете. Это важно.

Марина не нашла, что ответить. Просто произошло.

На улице снег стал гуще.

Марина шла к метро и думала о квартире на Садовой. Она никогда там не была — знала адрес, один раз проезжала мимо, видела дом. Хороший дом, дореволюционный, в тихом переулке. Девятнадцать миллионов.

Три года она была собственником этой квартиры и ни разу не зашла внутрь.

Это было странным — не в юридическом смысле, в человеческом. Там была ее квартира. Там была чужая квартира с ее именем на бумаге. Разница огромна, и она не соответствовала этому три года, потому что не думала об этом, потому что доверяла, потому что Игорь как лучше знал.

Снег таял на асфальте сразу. Не забеременел.

Марина Думала о Захарове, который звонил и говорил о союзниках. Думала о квартире с ее именем. Думала о том, что Игорь выстроил что-то очень аккуратно — она была в центре и при этом совершенно снаружи, видна и невидна одновременно.

Жена. функция. Подпись в документах.

Злости не было. Это ее немного удивило — она ждала зла, готовилась к ней, и вместо этого было что-то холодное и ясное. Как воздух в камнях. Неприятный, но прозрачный.

В метро ей достался телефон. Посмотрела на номер Громова — не нажала, просто посмотрела. Светлана Юрьевна сказала, что она сама передаёт информацию. Незачем звонить.

Незачем.

Она убрала телефон.

Дома она не хотела стеллажу — впервые за много дней. Сняла пальто, сапоги, прошла на кухню, поставила чайник. Встала в окно.

За окном снег всё шёл — медленный, нерешительный, московский. Двор был серым и тихим. Кто-то выгуливал собаку в дальнем подъезде — сжавшуюся, рыжую, которая радостно трусила по первому снегу и тыкалась носом в каждую ещё не запорошенную лужу.

Марина смотрела на собаку и думала, что вот это — настоящее. Собака, которой интересен снег. Лужи. Запахи. Всё остальное — документы, квартиры, схемы — этого нет. Это бумага. Бумага приходит и уходит.

Собака убежала за угол. Двор опустел.

Чайник закипел. Марина налила, взяла чашку, обхватила ладонями — и поняла, что делает это опять. Снова этот жест. Она улыбнулась себе — тихо, без свидетелей, немного смущенно.

Всё-таки думала о нём.

Нет — не думала. Просто он был — как фоновый звук, который замечаешь, только когда становится тихо. Его не было на этой кухне, не было в этой квартире, он вообще нигде не был, кроме как в деле и в паузах телефонного разговора. Но что-то от него осталось. Создавалось впечатление, что есть человек, который звонил в любое время — и это не было вежливостью.

Или было. Она не знала.

Вот в чём было дело — она не знала. И это незнание было не тревожным. Оно было каким-то живым.

Вечером позвонила мама.

Марина рассказала о квартире — коротко, без лишнего. Мама слушала молча, не перебивала. Когда Марина замолчала — пауза была долгой.

— Марин, — сказала мама наконец. — Ты сейчас злишься?

— Нет.

— Почему бы не попробовать?

Марина заботилась.

— Наверное, потому что злость — это когда не ожидаешь. — Она помолчала. — Я уже привыкла к ожиданию.

Мама помолчала в ответ. Потом сказала — тихо, осторожно, как про говорят что-то тяжёлое:

— Это не хорошо, Марина. Привыкнуть ожидать плохое.

— Я знаю.

— Ты должна отвыкать. — Пауза. — Это занимает время. Но ты должна.

Марина сидела с чудовищными словами. Мама говорила просто — без психологии, без умных терминов. Просто как человек, который знает свою дочь и говорит ей правду.

— Ты права, — сказала Марина.

— Конечно права. — Голос у мамы стал чуть теплее, чуть менее серьёзным. — Я тебе варенье ещё осталось?