Она думала о том как он стоял у стеллажа.

Не думать об этом у неё не получалось — она пробовала. Переключалась на завтра, на Светлану Юрьевну, на Андрея которому надо будет звонить, на черенки которые пора пересадить. Мысли возвращались. К тому как он наклонился к антуриуму. К тому как держал кружку двумя руками — обхватив ладонями, как будто ему было важно это тепло. К паузе перед тем как закончить фразу — вы хорошо держитесь — и к тому что он всё-таки её закончил.

Марина перевернулась на бок.

Она умела быть честной с собой — это было одно из немногих умений которое пятнадцать лет брака не вытравили до конца. И честно было вот что: она думала о нём не потому что он следователь и от него зависит её дело. И не потому что она давно не чувствовала к себе такого внимания. Хотя и это тоже было правдой.

Она думала о нём потому что он был интересным.

Просто — интересным. Незнакомым в каком-то смысле который она не умела объяснить. Рядом с Игорем она всегда знала что будет дальше — какое слово, какой жест, какая пауза перед тем как он скажет что-то удобное. Рядом с этим человеком она не знала ничего. И это незнание было не тревожным. Оно было — живым.

— Стоп, — сказала она вслух.

Тишина не ответила.

Марина встала. В темноте нашла тапочки, накинула кофту, пошла к стеллажу.

В свете фитоламп было розовато и тихо. Марина обходила горшки медленно — не потому что нужно было что-то проверить, просто потому что здесь всегда думалось по-другому. Легче. Без того давления которое бывает когда лежишь в темноте и мысли ходят по кругу.

Она остановилась у антуриума.

Посмотрела на него — плотные тёмные листья, никакого намёка на цветок. Два года она делала всё правильно: правильный свет, правильный полив, правильная земля, правильная температура. Он жил, рос, выпускал новые листья — но не цвёл. Как будто чего-то ждал. Своего момента, своего условия, чего-то одного нужного которого ей никак не удавалось угадать.

Марина подумала что она сама примерно такая же.

Жила. Росла — наверное. Делала всё правильно по меркам той жизни которая у неё была. Но что-то всё время молчало внутри. Что-то не раскрывалось. И она принимала это как норму, как данность, как свойство характера — я просто спокойный человек, я просто не из тех кто... Не из тех кто что? Она никогда не заканчивала эту мысль.

Может быть потому что конец был неудобным.

Не из тех кто позволяет себе хотеть.

Она вернулась на кухню, поставила чайник. В половине третьего ночи это был скорее ритуал чем необходимость — просто нужно было что-то делать руками, слышать что-то кроме дождя и собственной головы.

Пока ждала кипятка — открыла ноутбук.

Группа спала — новых комментариев почти не было, только несколько сообщений от ночных людей, тех кто писал ей в нечётные часы про то что у монстеры пожелтел лист или что орхидея снова выпустила стрелку. Марина читала эти сообщения и отвечала — коротко, по делу, с тем спокойным знанием которое у неё здесь всегда было. Здесь она никогда не чувствовала себя не на своём месте.

Потом открыла новую запись.

Долго смотрела на пустое поле.

Написала: Бывает такое состояние — когда вроде всё правильно делаешь, и земля хорошая, и свет подходящий, и полив вовремя. А чего-то главного всё равно нет. Растение живёт, но не раскрывается.

Остановилась. Перечитала.

Это было не про антуриум.

Она закрыла запись не публикуя. Не сегодня. Это было слишком — слишком близко к тому что она не была готова называть вслух даже для ста восьмидесяти трёх человек которые её не знали лично.

Чайник закипел. Она налила, взяла кружку, села у окна.

За окном дождь перестал — незаметно, пока она не смотрела. Двор был мокрым и тихим, под фонарём блестела лужа. Ноябрьская ночь, совершенно обычная.

Марина держала кружку двумя руками.

Поняла что держит — и поняла почему, и почувствовала что-то похожее на смущение, только тихое, без свидетелей.

— Ладно, — сказала она себе. Тихо, в темноту. — Хватит.

Утром она проснулась в восемь — позже чем обычно, крепко, без сновидений. Первые несколько секунд просто лежала и слушала: дождя не было, где-то во дворе кто-то заводил машину, фитолампы гудели ровно.

Обычное утро.

Она встала, умылась, пошла к стеллажу — обход, земля, лампа. Всё на своих местах. Антуриум стоял как стоял — молчаливый, плотный, никуда не торопящийся.

На кухне она сделала кофе и открыла телефон.

Сообщений не было. Она посмотрела на экран секунду дольше чем нужно, потом убрала телефон и выпила кофе стоя у окна.

Никаких сообщений — это правильно. Это нормально. Следователь не пишет свидетелям по утрам. Следователь приехал, задал вопросы, получил ответы, уехал. Всё. Больше ничего нет и быть не должно.

Марина поставила кружку в раковину.

Взяла телефон снова — на этот раз чтобы набрать Андрея. Она нашла его номер через знакомого, позавчера, и всё откладывала. Не потому что боялась — просто не знала с чего начать разговор с человеком которого видела в основном мельком, через стекло водительской кабины, за три года совместного молчания в пробках когда Игорь вёз её на очередной деловой ужин.

Она набрала.

Долгие гудки. Потом — голос, хриплый, явно со сна:

— Алло.

— Андрей, здравствуйте. Это Марина Соколова. Бывшая жена...

— Я понял кто, — перебил он. Не грубо — просто коротко, по-мужски. — Здравствуйте.

— Извините что рано.

— Нормально. Я встаю в семь.

Марина помолчала секунду. За окном воробей сел на подоконник — посмотрел на неё одним глазом, улетел.

— Андрей, вы знаете что происходит с Игорем?

Пауза.

— Слышал кое-что.

— Вам могут позвонить из следственного комитета. Следователь — Громов. Он спросит про тот вечер у ресторана на Садовой. Когда я подписывала документы в машине.

Долгое молчание. Марина слышала как он дышит — ровно, без спешки. Думает.

— Я помню тот вечер, — сказал он наконец.

— Вы расскажете как было?

— Как было — так и расскажу. — Голос у него был без интонаций, но что-то в нём было твёрдым. — Вы ни о чём не знали. Это правда. Я это скажу.

Марина выдохнула.

— Спасибо, Андрей.

— Не за что. — Пауза. — Игорь меня уволил потому что я не захотел подписать одну бумагу. Он сказал что я не понимаю как работает бизнес. Я понял всё правильно.

Марина держала телефон и думала о том что этот человек — спокойный, хриплый, явно привыкший говорить мало и только по существу — потерял работу потому что не захотел. Просто не захотел. И живёт с этим спокойно.

— Как вы сейчас? — спросила она.

— Нормально. Другая работа. Лучше, — добавил он после паузы, и в этом лучше было что-то почти довольное.

Они попрощались. Марина убрала телефон и несколько секунд постояла на кухне, смотрела на подоконник где воробья уже не было.

Хороший человек. Просто хороший, без лишних слов.

Она взяла ноутбук, открыла группу. Написала пост — про то как ухаживать за растениями зимой, когда мало света и воздух сухой от батарей. Написала подробно, с фотографиями, с тем вниманием которое у неё всегда было именно здесь.

Пока писала — думала о завтрашнем дне. Светлана Юрьевна просила прийти в пятницу — пересмотреть список вопросов к которым нужно готовиться. Потом — ещё один опрос, Громов предупредил. Через неделю или две.

Через неделю или две она снова увидит его.

Марина опубликовала пост. Закрыла ноутбук.

— Ладно, — сказала она снова — тихо, ни к кому конкретно. Или к антуриуму. Или к себе. — Посмотрим.

Вечером пришло сообщение от незнакомого номера.

Она открыла осторожно — и увидела что это не тот незнакомый номер которого она подсознательно ждала и которого ждать не следовало. Это была Галя — подруга, точнее бывшая подруга, из тех что появлялись парами с мужьями на совместных ужинах и которых Марина после развода ещё не успела рассортировать в остались и нет.