— Знаю.

— Ужасно, когда жалеешь человека, которому все равно должен сказать «нет».

Он помолчал.

— Да.

Я подняла голову.

— Ты тоже так чувствовал в последние месяцы?

Дарен посмотрел на меня.

— Иногда.

— Когда она просила оставить лабораторию?

— Да.

— А потом начал решать за нее.

— Да.

Я кивнула.

Теперь я лучше видела эту ловушку.

Сочувствие легко превращается в контроль, если решить, что чужая ошибка дает право отнять выбор. И в подчинение — если чужая боль заставляет отказаться от собственной границы.

Ни то ни другое мне не подходило.

— Я хочу уйти.

— Куда?

— В свою комнату.

Он кивнул.

— Пойдем.

Мы дошли до спальни.

У двери я не отпустила его руку.

Он заметил.

— Хочешь, чтобы я вошел?

— Да.

Он вошел, а я закрыла дверь, не запирая.

В комнате горела одна лампа. На столе лежал синий блокнот. Маленькое зеркало отражало кровать, шкаф и часть окна.

Я посмотрела на него.

Никакой женщины. Просто стекло.

Дарен снял сюртук и положил его на кресло.

— Что тебе нужно?

Я села на край кровати.

— Не знаю.

Он остался стоять.

— Сядь.

Дарен сел рядом, не касаясь меня.

Я положила голову ему на плечо.

Несколько минут мы молчали.

Потом он сказал:

— Я люблю тебя.

Я не шевельнулась.

После Эвелины, после зеркала, после этих двенадцати минут, в которые первая жена Дарена говорила о смерти, браке и праве остаться, я меньше всего ожидала услышать это сейчас.

Я подняла голову.

— Почему сейчас?

Он смотрел перед собой.

— Потому что не хотел говорить там.

— В старой спальне?

— Да.

— Почему?

— Не хотел, чтобы это звучало как ответ ей.

Я молчала.

— И не хотел говорить вчера, когда ты вернулась. Ты могла решить, что я пытаюсь закрепить твой выбор.

— А после загородного дома?

— Тем более.

Я чуть улыбнулась.

— Почему?

— Ты только начала понимать, что желание принадлежит тебе. Последнее, что тебе было нужно, — муж, который сразу превращает близость в признание и ждет ответа.

Я смотрела на него.

— Ты давно это знаешь?

Дарен задумался.

— Не знаю точного дня.

— Неудобно.

— Я предупреждал, что плохо умею приглашать на свидания. С признаниями, похоже, тоже не лучше.

— Похоже.

Он повернулся ко мне.

— Я люблю тебя, Лиана.

На этот раз он сказал это прямо.

— Ничего не прошу.

У меня сжалось горло.

— Даже ответа?

— Особенно ответа.

— Обычно после таких слов хотят услышать то же самое.

— Я хочу.

Честность заставила меня улыбнуться.

— Но не требую, — добавил он.

— Это другое.

— Да.

Я посмотрела на наши руки. Моя лежала на одеяле, его — рядом.

Я могла бы ответить.

Возможно, хотела.

Но внутри еще слишком многое смешалось: Эвелина, ее страх, последнее «пожалуйста», моя жалость и злость, Дарен перед зеркалом и Дарен рядом со мной.

Я не хотела произносить важные слова только потому, что момент к ним подталкивал.

Я взяла его за руку.

— Я услышала.

Дарен кивнул.

Он не спрятал разочарование, но и не стал давить.

— И я не ухожу, — добавила я.

Он посмотрел на меня.

— Это тоже не ответ.

— Знаю.

— Но уже кое-что.

— Запрещенное слово.

— Не то.

Я рассмеялась.

Он тоже.

Потом я поцеловала его.

Не так, как в загородном доме. Без обещания продолжения. Просто коснулась его губ и осталась рядом.

Он не стал углублять поцелуй первым.

Я сама отстранилась.

— Сегодня только спать.

— Согласен.

— И без кресла.

— Я запомнил.

Мы легли рядом.

Дарен выключил лампу.

Я повернулась к нему. В темноте видела только очертания его плеч.

— Дарен.

— Да?

— Когда Эвелина сказала, что ты предлагал ей уехать и прожить оставшиеся годы вместе...

Он замер.

— Что?

— Ты действительно хотел?

— Да.

— Даже если бы она забыла тебя?

Пауза затянулась.

— Да.

— Почему?

Он ответил тихо:

— Потому что она все равно оставалась бы собой, даже если бы не помнила обо мне того, что помнил я.

Я закрыла глаза.

Вот в чем была разница.

Эвелина боялась, что без памяти перестанет быть собой. Дарен пытался удержать ее воспоминания, потому что любил. Потом слишком поздно понял: любовь не дает права решать, какую жизнь другому человеку считать приемлемой.

Теперь он учился любить иначе.

Не без ошибок.

Но иначе.

Я придвинулась ближе.

Дарен обнял меня.

— Спи.

— Как прикажешь.

— Ты специально.

— Теперь да.

Он тихо рассмеялся.

Через несколько минут его дыхание стало ровным.

Я не спала.

Думала о зеркале и о том, как испугалась, когда энергия начала заканчиваться.

Для Эвелины прекращение питания означало смерть. Я могла ей сочувствовать. Но завтра все равно должна была вместе с Ардисом найти способ сделать эту тишину окончательной.

Не из мести.

Не ради победы второй жены над первой.

Не ради Дарена.

Пока зеркало существовало, вместе с ним оставалось решение Эвелины, принятое за женщину, которой она даже не знала.

Я не собиралась позволять этому решению пережить ее.

В темноте я нащупала руку Дарена. Он сонно сжал мои пальцы, не просыпаясь.

На этот раз я не стала проверять, какой рукой коснулась его первой.

Мне было все равно.

Это движение не требовало доказательств.

Я выбрала его сама.

Глава 11. Как правильно разбить зеркало

Утром я разложила на столе шесть листов бумаги и вывела сверху:

«Задача: уничтожить зеркало, не отправив его содержимое в человека».

Ардис прочитал, взял карандаш и приписал:

«И не сжечь дом».

Я посмотрела на него.

— Очень профессионально.

— Спасибо.

Дарен стоял у окна с чашкой кофе.

— Я бы добавил третий пункт.

— Какой?

— Никого не убить.

Ардис задумался.

— Это уже входит во второй.

— Меня не устраивает слово «входит».

— Тогда допишите сами.

Дарен взял карандаш и добавил третий пункт.

Я посмотрела на обоих.

— Закончили?

— На данный момент, — сказал Ардис.

— Тогда работаем.

После вчерашнего разговора с Эвелиной я почти не спала. Странно, но усталость не мешала думать. Наоборот: впервые за последние дни зеркало перестало быть загадкой, которая каждый раз меняет правила, стоит только подойти к ней ближе.

Теперь правила были понятны.

Зеркалу нужна энергия.

Контур задает функцию.

Якорь определяет получателя.

В главном накопителе хранится личностный комплекс Эвелины.

Скрытая линия может вывести его наружу.

Печать хозяйки открывает путь к человеку.

Если разрушить систему, пока связь еще существует, выброс пойдет по ближайшему проводящему каналу.

Именно это случилось два года назад.

Значит, разбивать стекло нельзя, пока мы не дадим накопленной записи другой выход.

Я нарисовала прямоугольник.

— Нам нужен пустой приемник.

Дарен подошел к столу.

— Еще одно зеркало?

— Нет. Одного нам хватило.

Я провела внутри прямоугольника несколько линий.

— Серебряная пластина с накопительной решеткой. Без всего лишнего.

Ардис кивнул.

— Без блока воспроизведения.

— Без изображения, голоса, выбора фрагментов и обратного выхода.

— Только хранение.

— Да.

Дарен посмотрел на схему.

— Чтобы содержимое зеркала ушло туда.

— Именно.

— Почему оно вообще выберет пластину, а не останется внутри?

Я перевернула один из чертежей Эвелины.

— Накопитель не различает «себя» и «другой предмет» так, как человек. Он видит открытую проводящую емкость.