Мне требовалось услышать это еще раз. Не потому, что я не поняла. Просто хотелось убедиться: слова действительно прозвучали, а не родились в моей голове вместе со страхом.

Эвелина убрала ладонь от стекла.

— Ты слышала.

Голос был тихим, но живым. Не таким, как у обычной зеркальной записи.

Я знала, как работают подобные устройства. Владелец заранее сохранял в них лицо, голос, несколько фраз или целую сцену. Потом запись воспроизводилась при активации контура. Всегда одинаково. Без отклонений, без ответов на вопросы.

Это зеркало отвечало.

— Если вы Эвелина Роуэн, назовите дату.

Она слегка наклонила голову.

— Какую?

По спине пробежал холод.

— Сегодняшнюю.

— Не знаю.

Ответ прозвучал без задержки.

Я снова посмотрела на серебряную окантовку.

— Какой последний день вы помните?

Эвелина улыбнулась, но теперь в этой улыбке не было угрозы.

— Ты решила выяснить, настоящая ли я?

— Я пытаюсь понять, что передо мной.

— Я перед тобой.

— Это не ответ.

Ее выражение изменилось. Едва заметно, но достаточно, чтобы я уловила раздражение.

Не застывшая улыбка. Не повторяющийся жест.

Реакция.

Я отступила.

Эвелина приблизилась.

Именно тогда мне стало по-настоящему страшно.

Пока я стояла у зеркала, она находилась примерно на расстоянии вытянутой руки. Я сделала шаг назад — и она словно последовала за мной. Комната за ее спиной оставалась прежней, но сама женщина приблизилась.

— Не уходи, — сказала она.

— Почему?

— Он вернется.

— Дарен?

Эвелина посмотрела мне за плечо.

Я не обернулась.

— Он всегда возвращается, когда понимает, что я снова могу говорить.

Фраза прозвучала слишком метко. Она не сообщала факт — она давила на страх.

Я заставила себя отвернуться от ее лица и заняться рамой.

Зеркало крепилось к стене четырьмя широкими скобами. Нижний край выступал вперед, оставляя за стеклом зазор примерно в два пальца. Для обычного зеркала такая конструкция была бессмысленной. Для зеркальной записи — вполне логичной: внутри могла находиться проводящая пластина.

Я повернула лампу, добавив света.

Эвелина следила за каждым движением.

— Что ты делаешь?

— Проверяю устройство.

— Сейчас?

— Неисправные магические конструкции обычно не интересуются, удобно ли мастеру их исследовать.

— Я не неисправность.

Я взглянула на нее.

— Этого я пока тоже не знаю.

На ее лице впервые появилось почти человеческое возмущение.

И почему-то оно напугало меня сильнее угрозы.

Я подошла к письменному столу и достала дорожный ящик с инструментами. Основной набор остался в мастерской, но без небольшого измерительного комплекта я не ездила даже к родственникам.

Медный щуп.

Контрольная пластина.

Два флакона реактива.

Мел.

Перчатки.

Складная лупа.

Я разложила инструменты на столе.

— Лиана.

Я замерла.

До этого Эвелина называла меня только новой женой.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Слышала.

— Когда?

— Сегодня.

— От кого?

Она промолчала.

— От Дарена?

На ее лице мелькнуло презрение.

— Он произносит твое имя иначе.

По спине снова прошел холод.

Я не стала спрашивать, что именно она имела в виду. Обсуждать с зеркальной записью манеру, с которой мой муж произносит мое имя, в первую ночь брака мне не хотелось.

Я надела перчатки и поднесла контрольную пластину к нижнему краю рамы. Тонкое матовое стекло с тремя серебряными линиями оставалось серым, пока рядом не появлялось активное поле.

Первая линия загорелась почти сразу.

Вторая — следом.

Третья вспыхнула через несколько секунд.

Контур работал на полной мощности.

— Интересно, — сказала я.

— Что именно?

Я подняла глаза.

— Вы меня слышите.

— Я разговариваю с тобой.

— Это не одно и то же.

Я провела пластиной вдоль правого края рамы. Сигнал усилился. Слева он оказался слабее, сверху снова вырос.

Энергия распределялась по всей раме, но внутри дерева я не чувствовала источника тепла. Серебро было чуть теплее, сама рама оставалась холодной.

Значит, питание приходило извне.

— Кто включил зеркало? — спросила я.

— Ты.

Я остановила руку.

— Как?

— Пришла сюда.

— Одного присутствия недостаточно.

— Раньше было достаточно.

— Раньше?

Эвелина отвернулась. В профиль она выглядела почти обычной — если не считать того, что ее отражение двигалось слишком плавно для старой записи.

— Кто пользовался зеркалом до меня?

— Я.

— Оно принадлежало вам?

— Да.

— Тогда почему стоит в моей спальне?

Она резко повернулась.

— Это моя спальня.

Пальцы сами собой сильнее сжали пластину.

— Уже нет.

— Я прожила здесь восемь лет.

— Теперь здесь живу я.

— Потому что он отдал тебе мои комнаты.

— Дарен сказал, что все личные вещи убрали.

— Он умеет красиво избавляться от того, что ему мешает.

Я положила пластину на стол.

— Вы снова пытаетесь меня напугать.

— А ты не боишься?

— Боюсь.

Эвелина явно не ожидала такой прямоты.

— Тогда почему не зовешь его?

— Сначала хочу понять, что именно нашла.

— Нашла?

— Да.

— Ты говоришь обо мне как о вещи.

— Я говорю о зеркале как о магической конструкции.

Ее губы сжались.

— Я живая.

— Нет.

Слово вырвалось резче, чем я хотела. Но отступать было нельзя.

— Эвелина Роуэн умерла два года назад.

В зеркале стало тихо.

Она медленно подняла подбородок.

— Он тебе это сказал?

— На лестнице висит ваш портрет. Под ним указана дата смерти.

— Портрет.

— Да.

— Он оставил его?

— Не снял.

Эвелина закрыла глаза. На несколько секунд ее лицо стало таким уязвимым, что я перестала видеть в ней угрозу.

Там была боль.

Настоящая или искусно сохраненная — я не знала. Но выглядела она настоящей.

— Где он висит? — спросила Эвелина.

— На главной лестнице.

— Он не убрал портрет?

— Нет.

Она открыла глаза.

— Он всегда был жесток именно тогда, когда пытался казаться добрым.

— Я не собираюсь обсуждать с вами Дарена.

— Почему? Ты его жена.

— Всего несколько часов.

— Значит, ты еще его не знаешь.

— А вы хотите мне помочь?

— Да.

— С обвинения в убийстве?

— Я сказала правду.

— Тогда расскажите ее целиком.

Эвелина отвернулась.

— Не сейчас.

Я едва не усмехнулась.

— Удобно.

— Ты не понимаешь, что он сделал.

— Поэтому и спрашиваю.

— Он не расскажет.

— Это я проверю сама.

Эвелина снова подошла к стеклу.

— Не говори ему, что видела меня.

— Почему?

— Он уничтожит зеркало.

Я посмотрела на раму.

— Если оно опасно, это может быть разумно.

На лице Эвелины появился страх. Не показной, не рассчитанный на то, чтобы заставить меня отступить.

Она прижала ладонь к стеклу.

— Нет.

— Почему?

— Не позволяй ему.

— Объясните.

— Он уже пытался.

Я перевела взгляд на ее руку. Пальцы были тонкими и бледными. На внутренней стороне запястья темнела неровная полоса.

Ожог.

Я наклонилась ближе.

Эвелина сразу убрала руку.

— Покажите.

— Нет.

— Это ожог?

Она отступила.

— Спроси мужа.

Из коридора донеслись шаги.

Эвелина резко повернула голову.

В следующий миг изображение исчезло.

Не растворилось и не потускнело — просто пропало.

В стекле снова отражалась моя спальня. Я сама: бледная, в ночной рубашке, с контрольной пластиной в руке.

Шаги прошли мимо двери.

Я еще несколько секунд стояла неподвижно, затем снова приложила пластину к раме.

Первая линия горела.

Вторая тоже.